Когда связаны руки

Первые несколько дней после ухода Кенсу Чонину казалось, что все в порядке. Он, как и прежде, просыпался каждое утро точно по будильнику. Принимал контрастный душ, приводил себя в порядок, а потом завтракал и спускался вниз выпить кофе. После кофе его ждала получасовая прогулка в парке — единственная возможность вздохнуть свободно вдали от больничных стен, а потом он уходил на процедуры, которые иной раз занимали почти целый день. Это было привычно — простой отработанный порядок действий. Чонин дублировал его изо дня в день. Не потому, что ему нравилось жить по расписанию, просто так было удобно — плыть по течению и не думать ни о чем. А потом он заметил одну странность, которая все перечеркнула: он слишком часто смотрел на часы. Когда именно это началось, Чонин так и не понял. Просто в один момент часов в его жизни стало слишком много. Они были всюду, куда бы он ни пошел, и всюду было их тихое монотонное тиканье. Чонин не знал, почему он смотрит на них. Был ли он одержим часами, или это они преследовали его, но с этим постоянным «тик-так» в голове, он чувствовал, будто сходит с ума. Стало хуже, когда его странную одержимость начали замечать остальные. Они ничего не говорили, но смотрели подозрительно и держали дистанцию, будто он был заразен или мог в любой момент на них наброситься. До поры до времени его это не волновало, наоборот, он радовался, что его, наконец, оставили в покое. А потом это случилось… Был очередной сеанс психотерапии, на этот раз один на один с врачом. Чонин сидел на пластиковом стуле и вот уже двадцать минут пялился на часы на запястьи врача вместо того, чтобы слушать. Часы были красивые, с тонкой серебряной окантовкой вокруг циферблата, но больше всего внимание Чонина привлекала минутная стрелка, что указывала на половину шестого. Он смотрел на нее и почему-то даже вдохнуть нормально не мог. Не получалось, будто блок стоял. Чонин вообще был чересчур напряжен. Как если бы каждую мышцу в теле завязали в узел, а она стремилась распрямится обратно. Вены противно зудели, а по позвоночнику к рукам пробегала слабая дрожь, отчего Чонину то и дело приходилось сжимать пальцы в кулак. Естественно, в таком состоянии он физически не мог сидеть спокойно. Нетерпеливо ерзал на стуле и продолжал коситься на часы. Врач сделал из этого свои выводы. «Вы, наверное, ждете кого-то особенного?» — предположил он, а Чонина как будто чем-то тяжелым по голове приложило. Нет, не мог он никого ждать! Да и с чего бы?! Он поспешно извинился и вылетел из кабинета, но далеко не ушел. Будто ноги вдруг отказали, Чонин привалился к ближайшей стене и почти сполз по ней на пол. Хотелось смеяться или кричать от бессилия. Чонин так и не понял. Пришел в себя уже в своей палате, когда медсестра подсовывала ему под нос ватку с нашатырным спиртом. Бедняжка подумала, что он грохнулся в обморок, когда увидела его валяющимся на полу в коридоре, да вот только с Чонином все было в порядке. Он не был болен — не более, чем обычно. Ему не было плохо — не в том смысле, в каком она подумала, уж точно. Ему было никак. Пусто. Часы давно отбили шесть, а никто так и не пришел. Вообще-то ОН не приходил уже неделю, но так остро ЕГО отсутствие Чонин ощутил лишь теперь. Он забрался под одеяло по самую шею, хотя обычно не укрывал даже ноги, и поджал колени к груди. Так и лежал час, второй, третий. За окном окончательно стемнело, и вдоль дорожек вокруг больницы зажглись фонари. Их желтоватый свет едва долетал до четвертого этажа, на котором находилась палата Чонина, но ему и этого было достаточно. Лампу включать было лень, да и не было в этом особого смысла — он уже никого не ждал. Вернее, ждал, но приказывал себе об этом не думать. Выходило из рук вон плохо. И тогда Чонин впервые пожалел, что лекарства действуют. Ему нужна была боль. Простая — физическая, с которой он точно знал, как бороться. А вместо этого его грызла вина. Впивалась острыми когтями прямо в сердце и рвала, рвала, рвала. Ночью Чонин глаз так и не сомкнул, просто лежал и смотрел, как медленно движется по небу луна. Хотелось волком выть, но он не издал ни звука. Только глубоко дышал, пытаясь уловить слабый цветочный аромат. Напрасно, цветами в палате больше не пахло. Запах исчез почти сразу, как ушел Кенсу, наверное, тот унес его с собой. А Чонин скучал до зуда в венах. Он чувствовал себя наркоманом, не получившим очередную дозу. Он и был наркоманом, только ломало его на этот раз не из-за лекарств. Он задремал только под утро, когда небо на востоке уже начало светлеть, но сон его был не спокоен. Он то и дело ворочался и что-то тихо бормотал себе под нос. А когда через пару часов прозвенел будильник, Чонин едва смог оторвать голову от подушки. Опухшие от недосыпа веки выглядели болезненно и противно саднили, а из зеркала на Чонина глядели красные глаза с тонкой сеткой лопнувших капилляров. Он выкрутил вентиль душа на полную, а потом еще двадцать минут трясся под ледяным потоком, льющимся на макушку. Надеялся, что голова прояснится — не помогло. Из душа Чонин выполз мало того, что еле живым, так еще и дрожащим от холода. Идти никуда не хотелось, и он снова залез под одеяло, укрывшись им с головой. Так было теплее, но только телу — внутри Чонин ощущал все тот же лютый холод. Временами он провалился в сон. И тогда ему снилось что-то воздушное и легкое, с едва заметным налетом грусти. Мама. Во сне она была такой же, какой он ее запомнил. В белом собранном на талии платье, с цветочным венком в волосах и милыми морщинками вокруг улыбчивых глаз. Она махала Чонину рукой, звала ближе, а он все бежал ей навстречу, но не приближался ни на шаг. И тогда она слегка грустно улыбалась, как в тот ПОСЛЕДНИЙ раз, и уходила вдаль, оставив после себя только легкий цветочный шлейф. Чонин ненавидел цветы и все равно заполнял ими квартиру каждый год пятнадцатого октября. Она любила желтые лилии, а для Чонина они пахли смертью. Ее смертью. Он ненавидел цветы, но, кажется, любил ромашки. А еще он очень хорошо запомнил ее последние слова. Тихим шепотом. «Сынок, родной… Послушай меня и не перебивай, хорошо?.. Знаешь… иногда… в жизни бывает так, что те, кого мы любим уходят. В этом нет ничьей вины, просто так случается… с кем-то раньше, с кем-то позже. Я тоже скоро уйду… и не смогу больше быть рядом и оберегать тебя. Поэтому… если тебе будет плохо, пожалуйста, не отталкивай людей… позволь другим позаботиться о тебе». Он так и не смог исполнить ее последнюю просьбу. Все эти годы гнал от себя людей и оставался один. Вот как сейчас. Но правда в том, что он НЕ ХОТЕЛ быть один, просто давно забыл, какого это быть с кем-то рядом. Доверять кому-то. Он мог бы доверять Кенсу. Он точно знал, что мог, но теперь было слишком поздно что-то менять. Да и что он мог? «Я никуда не уйду. Больше нет». Те слова, что Кенсу сказал тогда на крыше. Неужели все они были враньем? Нет, не были. С того самого дня он и не уходил… был рядом каждый день, пока Чонин снова все не испортил. Как и всегда. Мама, прости, твой сын глупец… даже не смог исполнить твое последнее желание. Снова все разрушил, потому что так и не научился доверять людям и не делать больно тем, кто мне дорог. Я не заслуживаю быть твоим сыном. Ты ведь меня предупреждала, а я не послушал. Вот и подохну теперь в одиночестве. Чонин чувствовал, как стены давят на него, и понимал очень четко: либо он сейчас выберется на воздух, либо уже не выйдет отсюда никогда. Он по стеночке добрел до двери и вышел в коридор. Пришлось на секунду зажмуриться, чтобы глаза привыкли к яркому свету, зато дышать стало значительно легче. И все же это его не устраивало. Он хотел в парк, сесть на слегка влажную после дождя скамейку и запрокинуть голову к небу, но до парка так и не дошел. Случайность или судьба — возле стойки дежурной медсестры стоял Кенсу и о чем-то тихо говорил с госпожой До. Чонин не слышал, что именно он говорил, ему хватало просто на него смотреть. И все же он не смог удержаться, чтобы не прошептать: — Кенсу. И тут же получил удар под дых, когда тот вдруг обернулся и посмотрел прямо на него. У парня будто земля из-под ног ушла. Он боялся даже моргать, чтобы Кенсу внезапно не исчез и пытался глазами сказать все, что накопилось у него в душе. Получилось ли у него? Кенсу, не оборачиваясь, что-то тихо сказал матери, та кивнула, а потом До направился к Чонину. Медленно и осторожно, будто в любой момент был готов развернуться и убежать. Он остановился в двух шагах от него и натянуто улыбнулся. — Как ты себя чувствуешь? Зря спрашивал — внешний вид Чонина говорил сам за себя. Кенсу и сам это быстро понял, и только брови нахмурил, когда заметил темные мешки под глазами Чонина. — Ты что, заболел? Чонина хватило только на то, чтобы покачать головой. — Бог мой, да у тебя, наверное, температура! — вдруг ахнул младший, а уже в следующий момент его прохладная ладонь легла на разгоряченный лоб Чонина. Почти невесомо, едва касаясь. Но Чонина от этого в дрожь бросило. Его вообще всего трясло от макушки до пяток. И хоть он пытался дышать ровно и спокойно, ни черта у него не получалось. Будто какой-то внутренний шлюз прорвало, эмоции били через край: неверие, радость, боль, надежда — так много всего. Чонин барахтался в этом, как ребенок, не умеющий плавать, тонул и захлебывался. А потом до него будто издалека донеслось обеспокоенное «я позову маму, она поможет», и все, мозг каратнуло. Только одна мысль осталась: НЕТ! Я не могу его отпустить! Кенсу испуганно вскрикнул, когда Чонин вдруг схватил его за руку и резко дернул в сторону. А уже в следующее мгновение они вдвоем ввалились в служебный туалет, дверь которого была совсем рядом. Резко запахло хлоркой, а потом Кенсу крепко прижали к стене, и лицо Чонина оказалось опасно близко. Так, что До мог видеть свое собственное отражение в его глазах. — Прости, — глухо выдохнул Чонин, обдавая лицо Кенсу теплым дыханием. А потом его губы буквально обрушились на рот младшего. Он целовал его напористо почти отчаянно и прижимал собой к стене. Обжигал сухими горячими губами и прихватывал зубами, а потом зализывал образовавшиеся ранки языком. Это было чистой воды сумасшествием, но Чонину оно нравилось. И плевать, что в пропахшем хлоркой туалете. Ему нравилось, как надрывно выдыхал Кенсу воздух прямо ему в губы в перерывах между поцелуями. Как тот прикрывал глаза и как судорожно цеплялся пальцами за его плечи. Ему до мурашек под кожей было мало Кенсу. Он хотел БЫТЬ им, его кожей, его кровью, его дыханием. Так, чтобы раз и навсегда. Кенсу что-то невнятно промычал, когда Чонин переключился с губ на шею, а потом почти сорвался на всхлип — острые зубы неаккуратно царапнули выступающую под кожей венку. Чонин тут же извиняюще потерся о покрасневшую кожу носом и слегка лизнул языком, оставляя влажную дорожку. А потом вдруг замер. — Ты ведь останешься? — донесся до Кенсу его дрожащий шепот. — Скажи, что останешься… — Куда я от тебя денусь. Кенсу обхватил лицо Чонина ладонями и приподнялся на цыпочки, чтобы смотреть прямо в глаза. Он на секунду испугался, увидев, сколько безумия плескалось на дне его расширенных зрачков, но отмахнулся от этого — гораздо больше там было отчаяния и вины. Он подался ближе и едва ощутимо прикоснулся своими губами к губам Чонина, а потом выдохнул едва слышно: — Я же обещал, что не уйду. Просто… не прогоняй… меня.