Когда связаны руки

Чонин сидит перед диваном на корточках и вот уже десять минут разглядывает лицо спящего Кенсу. Закатное солнце подсвечивает его кожу золотом и играет бликами в темных волосах, очень красиво, но Кенсу такие проделки солнца не нравятся. Он поворачивается на бок и зарывается носом в диванную подушку, и выглядит при этом так трогательно и уютно, что Чонин не может сдержать улыбку. — Эй, соня, пора вставать. Он наклоняется и легонько дует на открытую шею парня, отчего тот смешно морщит нос и непроизвольно поводит плечом, но не просыпается. Тогда Ким наклоняется ниже и зовет снова. — Кенсу-я… На самом деле Чонину жалко его будить, но на часах уже семь вечера, а это значит, что время посещений кончилось. Если они не хотят, чтобы дежурная медсестра выгнала Кенсу с криками и больше никогда не пустила, тот должен уйти сейчас. — Кенсу… — Мргмх. Младший ворчит что-то невразумительное и хмурит брови, когда чувствует, как подушка ускользает из-под головы. Наконец, он медленно открывает глаза и, подслеповато щурясь, глядит на Чонина. Его голос слегка хрипит, когда он спрашивает: — Я что, уснул? И тут же в подтверждение собственных слов он широко зевает, прикрывая рот ладошкой. Его глаза, все еще мутные после сна, глядят на Чонина виновато. Конечно, Кенсу чувствует вину — он умудрился заснуть прямо посреди разговора, потому что устал сегодня как собака. Менеджер с самого утра заставил их мотаться с репетиции на запись радио-шоу и обратно, а потом еще пришлось ехать через весь город в больницу, отстояв больше двух часов в пробках. — Надо было меня разбудить. Чонин только улыбается словам Кенсу и не говорит о том, что именно этим и занимался последние десять минут. Вместо этого он протягивает руку и поправляет несколько выбившихся прядок на макушке парня. — Ты очень красивый, когда спишь, знаешь, — тихо произносит он, и тут же замечает, как мгновенно краснеют щеки младшего. Тот отводит взгляд и садится на диване, одергивая слегка задравшуюся футболку. Ему неловко, это очевидно, но Чонин не спешит ему помогать. Наоборот, он, как будто нарочно, придвигается еще ближе и улыбается с легким прищуром: — А теперь ты покраснел, но это тебе тоже к лицу. Чонину хочется коснуться его, но он терпит. Они так и не обсудили то, что случилось тогда в туалете. Их отношения зависли где-то между дружбой и «все сложно», и теперь Чонин не знает, как ему себя вести. Тогда он действовал на эмоциях, просто взял то, что ему хотелось, но теперь он задумался: а чего хотел сам Кенсу? Хотел ли он чего-то вообще? — Мне пора. Чонин возвращается в реальность, когда Кенсу легонько толкает его в плечо, отстраняя в сторону, и тут же отдергивает руку. Точно обжегшись. Глаз на Чонина он так и не поднимает, только обещает тихо: — Я приду завтра, — и, торопливо схватив валяющийся возле дивана рюкзак, почти выбегает из палаты. Чонин не знает, что прямо там, за дверью, он тяжело приваливается в стене и переводит сбившееся дыхание. Ему сейчас так сильно хочется вернуться обратно в палату, что даже руки трясутся, но он не разрешает себе этого. Он вообще старается держать дистанцию. Не потому что не знает, чего ему хочется… о, он прекрасно это знает, просто боится. Чонин пугает его до мурашек по коже, и это не обычный страх, это что-то гораздо большее. Кенсу каждый день будто ходит по минному полю, один неосторожный шаг и взрыв. Чонин — человек-настроение. В один момент он может быть ласковым, как сейчас, а в другой кричать и прогонять прочь. Кенсу не уверен, что сможет пережить это снова. И наверное, он поступает трусливо, сбегая каждый раз, но по-другому просто не может — все так стремительно закрутилось. Нравится ли ему Чонин? Да. Насколько это вообще возможно, чтобы одному парню нравился другой парень. Стыдно ли ему за это? Нисколько. Кенсу давно смирился с мыслью, что его не привлекают девушки. Он может хорошо с ними общаться, считать сколько угодно красивыми и милыми, но в сердце от этого ничего не екает. Это просто не его. А вот с Чонином… Кенсу поспешно мотает головой, чтобы избавиться от ненужных сейчас мыслей, потому что боится, что не выдержит и сорвется. Он бы мог — сорваться. И, если по-честному, временами ему этого очень-очень хочется, но Кенсу старается поступать разумно до последнего. Он действительно старается, но выходит с трудом, потому что уже на следующий день Чонин снова злится. — Почему он все время пытается залезть мне в голову? — шипит он, едва Кенсу переступает порог палаты. Говоря «он» Чонин, конечно же, имеет в виду своего психотерапевта. Врач Чонину не нравится, и Кенсу уже несколько раз спрашивал мать, почему в пару с Кимом она поставила именно его. Разве не лучше, если между врачом и пациентом будет если не дружба, то хотя бы симпатия? Мама сказала: «Не лезь в это, пожалуйста, ты ничего не понимаешь». И это правда, Кенсу действительно мало что понимает в психологии и психиатрии, но даже он видит, что-то, что творит с Чонином врач не норма. Он его попросту разрушает, разве не очевидно? Но женщина не слушает, что говорит ей Кенсу, она вообще в последнее время пребывает словно в другом мире. Приходит домой уставшая и едва живая, с потухшим взглядом еще недавно улыбчивых глаз. Кенсу столько раз спрашивал, все ли с ней хорошо, и каждый раз получал один и тот же ответ. «Все в порядке, милый. Не переживай, я просто устала». Но Кенсу-то знает, что это никакая не усталость. В дни, когда он остается дома, вместо того чтобы ехать в общежитие, он каждый раз застает ее поздно ночью на кухне. Она сидит в одиночестве, держа в руках кружку с давно остывшим чаем, и глядит в пустоту. Заслышав шорох, она вздрагивает и испуганно оборачивается, успокаивается только, поняв, что это Кенсу, и все равно ее взгляд остается тревожным. Будто она боится собственного сына. Будто она вообще всего боится. Кенсу разговаривал об этом с отцом, но тот тоже, как оказалось, не понимает, что творится с женой. Она будто бы отгородилась от них обоих высокой кирпичной стенкой, и эту стену не сломать и не перепрыгнуть. Для Кенсу это тяжело, морально, физически, да как угодно. Ему так хочется помочь своей семье, а он не знает, как это сделать, и это опустошает его изнутри. Он чувствует себя, словно выпотрошенная рыба, а тут еще Чонин со своей беспричинной агрессией. — … как же мне надоел этот доктор Сон! Почему я вообще должен к нему ходить? Неужели нельзя назначить мне другого врач… — Хватит жаловаться! — не выдерживает Кенсу. Его громкий вскрик эхом разносится по палате, и Чонин тут же замолкает, удивленно таращась на парня. Только сейчас он замечает, что того трясет мелкой дрожью, даже губы подрагивают. Но смотрит Кенсу на удивление прямо, и так сердито, что Чонину кажется — он может испепелить его глазами. Сжечь прямо на месте, а потом еще и потоптаться по пеплу. — С тобой все хорошо? — вмиг присмирев, осторожно спрашивает Чонин. — Нет, не все! Кенсу резко взмахивает руками и бумажный пакет с фруктами, что он принес, падает на пол. Насыщенно-красные блестящие яблоки катятся в разные стороны, натыкаются на ножки кровати и ударяются о стены, но Кенсу не обращает на это ни малейшего внимания. Только пакет ногой в сторону отпихивает, и делает шаг к Чонину. — Я устал от твоей постоянной злости, и мне надоело, что ты срываешь ее на мне. — Вовсе нет… — Да, Чонин, да! И самое обидное, что ты этого даже не замечаешь! Кенсу останавливается в шаге от старшего и глядит на него снизу вверх. Будучи на полголовы ниже, он кажется почти ребенком на его фоне, но его глаза, темные, почти черные, смотрят совсем не по-детски и так пронзительно, будто пытаются залезть прямо в душу. Воздух с хрипом срывается с пухлых губ, грудная клетка стремительно и часто поднимается и опускается. На первый взгляд может показаться, что Кенсу пробежал несколько километров, но нет, все из-за Чонина и его собственных вырвавшихся из-под контроля эмоций. Если слишком долго держать все в себе, рано или поздно оно вырвется наружу. Это и происходит с Кенсу. Эмоциям тесно внутри его маленького хрупкого тела, они просятся на свободу… и кто Кенсу такой, чтобы им мешать? У него просто не осталось на это сил. — Что ты… Договорить Чонин не успевает — Кенсу за ворот больничной пижамы тянет его на себя. Огромные темные глаза прожигают Кима насквозь и чужие губы так близко… Он с трудом разбирает его слова. — Помоги мне избавиться от всего этого дерьма, а иначе я просто взорвусь, — просит-приказывает Кенсу, надрывно выдыхая, и утыкается носом в шею парня. Его кожа пахнет лосьоном после бритья, немного лекарствами и лишь совсем чуть-чуть самим Чонином — Кенсу ощутимо ведет от этого запаха. Он растерян и не знает, что делать. Ему хочется, чтобы его успокоили, крепко прижали к себе и сказали, что все будет хорошо. И Чонин, точно услышав его мысли, вдруг обнимает его за плечи и легонько похлопывает по спине. — Эй, все хорошо. Я рядом. Кенсу чувствует тепло его ладоней даже через ткань рубашки. А потом Чонин отстраняет его за плечи и мимолетно целует в губы. Для Кенсу это, как сигнал. «Можно!» И у него окончательно срывает тормоза. Кенсу притягивает Чонина к себе и яростно впивается в его губы, а потом также быстро переключается на шею. — Кенсу, что ты делаешь? А Кенсу едва сдерживается, чтобы не рассмеяться от абсурдности всего, что происходит. Серьезно? Что он делает? А разве не очевидно? — Мне надо, — единственное, что он отвечает, и прижимается губами еще плотнее.

***

Он чувствует, как прямо в этом месте под кожей пульсирует сонная артерия, и вдруг так сильно хочется впиться в нее зубами… Останавливает одно — Чонину будет больно, а причинять ему боль — последнее, чего хочет Кенсу. И все же он не может сдержаться, несильно прикусывая солоноватую кожу, и на секунду отстраняется, но только для того, чтобы подтолкнуть Чонина в сторону дивана. Они оба едва не падают, когда под ноги попадается одно из укатившихся яблок. — Чтоб их, — приглушенно ругается себе под нос Кенсу, обжигая губы старшего рваным дыханием, — ты же их все равно не любишь, зачем приношу? Чонин не отвечает и только обхватывает Кенсу руками за талию. Диван пружинит под их весом и негромко скрипит, когда Чонин заваливается спиной назад, утягивая младшего за собой. Потревоженное колено тут же взрывается дикой болью, и парень шипит сквозь стиснутые зубы, правда почти сразу Кенсу затыкает его рот поцелуем. Он ни грамма не нежен, не в этот раз, и то и дело ощутимо кусает Чонина за губу, но того это полностью устраивает. Он и сам с трудом себя контролирует, когда горячий язык парня пробирается в его рот и проходится по ровному ряду зубов. «Что ты со мной творишь?» — хочется выкрикнуть Чонину, но он только глухо стонет, когда Кенсу вдруг пробирается рукой под пижаму и оглаживает живот. Слегка царапает кубики пресса ногтями и обводит по контуру углубление пупка. — Позволь мне… сделать тебе приятно, — выдыхает Кенсу в рот Чонина, разорвав поцелуй с пошлым чмокающим звуком. Его губы опухли и влажно блестят. Но Чонин против такого расклада. Он резко переворачивается и подминает Кенсу под себя и, пока тот не успел возразить, целует глубоко и мокро. Как давно хотел. Он практически трахает его рот языком, пробуя на вкус каждый вибрирующий стон. — Тш… — просит Чонин, на секунду отстраняясь, чтобы справиться с пуговицами на рубашке младшего. — Не шуми. Как будто Кенсу может. Он изо всех сил прикусывает губу, чтобы сдержать рваный всхлип, когда Чонин прямо через ткань рубашки обхватывает губами его сосок. Рукой он продолжает возиться с пуговицами, и Кенсу уже готов взвыть от подобной медлительности. Он резко откидывает голову назад и вплетает пальцы в волосы Чонина, притягивая его наверх, и уже в следующую секунду тот проходится губами по его открытой шее. Кенсу едва слышно стонет, когда Чонин обводит языком кадык и чуть прихватывает губами кожу. А потом разводит ноги шире и, надавив парню на поясницу, почти вжимает его в себя. — Мне надо… — просит Кенсу уже во второй раз за день. И тут же давится воздухом, когда Чонин, откинув, наконец, полы рубашки в стороны, припадает губами к его груди. Он выцеловывает каждую мышцу, то и дело проходясь по коже языком, и пробегается кончиками пальцев по ребрам, спускаясь к животу. Кенсу не нравится собственный живот, впалый, даже без намека на пресс, но Чонин довольно урчит, утыкаясь носом в теплую кожу. Десны зудят от желания попробовать Кенсу на вкус — Чонин чувствует себя диким животным, дорвавшимся до мяса. Но он сдерживается из последних сил и только проводит языком вдоль самой кромки штанов. Туда и обратно. А потом вдруг ныряет пальцами за пояс джинс, заставляя Кенсу выгнуться дугой. — Тш… Чонин снова целует младшего в губы, проталкивая язык ему в рот, чтобы заглушить стоны. У него у самого в штанах пиздец как тесно, но он только вжикает молнией на джинсах Кенсу и приспускает их вниз. На боксерах хорошо заметно влажное пятно от проступившей смазки, и Чонин не может сдержаться чтобы не погладить Кенсу прямо через ткань. А потом вдруг наклоняется и проводит языком по скрытому под трусами члену. — Чонин. Кенсу вмиг краснеет до кончиков ушей и закрывает лицо ладонями. Ему вдруг становится так стыдно, что хочется сквозь землю провалиться. Что они вообще творят? Но Чонин только глухо смеется над реакцией младшего, и уже в следующий момент убирает его руки от лица. — Все в порядке, — заверяет он, проникновенно глядя в глаза Кенсу, и переплетает их пальцы. — Не бойся, я не сделаю тебе больно. А потом он вновь спускается к его паху, и Кенсу окончательно сдается. Хватает опухшими красными губами воздух и вцепляется пальцами в обивку дивана, когда Чонин стягивает с него боксеры и медленно ведет языком вдоль паховой складки, заставляя кожу влажно блестеть от слюны. К члену он будто нарочно не прикасается, только легко задевает самыми кончиками пальцев, и тут же перемещает ладони на бедра, сжимая кожу до белых следов. — Ничего не выйдет, если ты не будешь смотреть на меня, — низким рычанием предупреждает Чонин, заметив, что Кенсу вновь прикрывает глаза. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. — Не могу… — Можешь, — обрубает Чонин. — И будешь. И он вполне себе ощутимо кусает Кенсу за бедро, заставляя того беззвучно охнуть от неожиданности и резко распахнуть глаза. — Я предупредил, — довольно облизывает губы Чонин, когда Кенсу переводит на него обиженный взгляд, и тут же будто бы в извинение мягко целует место укуса. — Не закрывай глаза, — напоследок просит он и возвращается к прерванному занятию. Кенсу видит, как растрепанная макушка Чонина исчезает между его бедер, а потом влажное горячее тепло… и все, Кенсу может умирать со спокойной совестью вот хоть прямо сейчас. Чонин слегка задирает голову и смотрит в глаза Кенсу своими, горящими и темными, а потом, не отводя взгляд, обхватывает губами головку члена. Он даже не пытается взять глубже, просто слегка посасывает и обводит языком, а у Кенсу в глазах темнеет. Уже даже не стоны, хрипы срываются с его губ. Легкие просто отказываются работать, и стоит только Кенсу кое-как заставить себя вдохнуть хоть немного воздуха, он тут же им давится — Чонин заглатывает глубже. Пухлые губы плотно обхватывают член и плавно скользят вверх-вниз по стволу, из-за чего головка постоянно проезжается по гладкому небу. Чонин помогает себе рукой, размазывая слюну и смазку, и его шероховатая ладонь в контрасте с мягким ртом, творит с Кенсу что-то невообразимое. Его практически выгибает в позвоночнике, но Чонин крепко удерживает его за бедро, не давая вскинуться. И вдруг замирает. В коридоре, почти под самой дверью палаты, раздаются голоса. Мужской и женский. Врачи обсуждают что-то насчет предстоящей операции, а Кенсу молится, чтобы им не взбрело в голову заглянуть в палату. Интересную же картину они тогда увидят: двух парней, один из которых полуголый, а другой с чл… А-ах. Кенсу едва успевает закрыть себе рот рукой, когда Чонин вдруг решает возобновить движения. И теперь он движется гораздо быстрее, чем до этого. — Чонин… — пытается остановить его младший, но тот только отпихивает его руку в сторону и берет в горло до самого основания. А потом еще и беззвучно стонет, пуская по члену вибрации. Глаза у Кенсу закатываются сами собой. Ему уже плевать что там, за дверью люди и что они могут войти в любой момент. Он чувствует только жар рта Чонина и его руку, что вновь поглаживает его сначала по внутренней стороне бедра, а потом крепко обхватывает член, двигаясь вверх-вниз. Хватает всего пары движений, и Кенсу кончает с тихим всхлипом, изо всех сил впиваясь зубами в ребро собственной ладони. Потому что слишком. Хорошо, жарко… так просто не бывает! Его все еще слегка потряхивает, когда Чонин краем своей пижамы вытирает белесые капли с его живота и успокаивающе поглаживает по бедру. А потом целует чуть выше солнечного сплетения и натягивает обратно штаны и рубашку, застегивая ее всего на пару пуговиц. — А ты… разве не хочешь… Кенсу, еще не отошедший от оргазма, с трудом складывает звуки в слова, и вместо этого несмело кладет руку на пах Чонина. Он знает, что тот все еще возбужден — чувствует пульсирующую твердость рукой, так почему… — В другой раз, — Чонин мягко отстраняет руку Кенсу и устраивается рядом, обнимая его за талию. — И спасибо. — За что? — удивляется Кенсу, когда чувствует нежный поцелуй в щеку. — За то, что ты есть.