Когда связаны руки

(Месяц спустя)

Из динамиков звучат последние гитарные аккорды, и зрители в баре взрываются громкими криками и свистом. «Еще! Давай еще!» Чанель широко улыбается и машет залу рукой. Его глаза лихорадочно блестят, когда он подтягивает стойку с микрофоном ближе и объявляет: — А теперь поприветствуйте моего друга, сегодня он споет вместе с нами! Толпа поддерживает парня громкими выкриками и начинает оглядываться по сторонам. Никто из них не понимает, о ком говорит Пак, пока белый луч прожектора не вылавливает из толпы одиноко стоящую фигуру. Свет на секунду ослепляет Бэкхена, делая легкой мишенью для людей, стоящих поблизости. Они ободряюще хлопают его по спине и плечам, что-то кричат так громко, что Бэк едва не глохнет. Он пытается улизнуть подальше от толпы, но ничего не выходит — она напирает на него со всех сторон. И очередной призыв со сцены: — Ну же, Бэкх… Бэкбом, смелей! Все хотят послушать, как ты поешь, верно я говорю? Толпа вновь взрывается одобрительными криками, и Бэкхену не остается ничего другого, кроме как подтянуть повыше маску и подняться на сцену. — Я тебя убью, — тихо шипит он Чанелю, но тот только ярко улыбается и подталкивает его ближе к микрофону. — Ага, убьешь. Ты сначала спой, а потом делай со мной, что захочешь. Звучит многообещающе. Бэкхен сглатывает вязкую слюну и вцепляется в микрофон обеими руками. Кажется, с чего бы ему нервничать — эти несколько десятков человек не идут ни в какое сравнение с теми тысячами, что обычно встречают его на концертах. И тем не менее он чувствует, как дрожат ноги. Он ниже опускает голову, стягивая маску к подбородку, и надевает капюшон, молясь чтобы его никто не узнал. И он совсем не ожидает, что через секунду свет на сцене вдруг погаснет. Бэкхен резко подается назад и едва не падает, запнувшись о шнур от гитары на полу. Чанель подхватывает его за плечи. — Давай ту, что мы вместе написали. Ты же помнишь слова? Бэкхен кивает. Но поняв, что в темноте Чанель его жест может не заметить дублирует его словами. — Я помню. — Ну, вот и хорошо. Пак отстраняется и отходит к клавишным. К слову, только они и барабаны остаются подсвечены, да и то так слабо, что лица музыкантов в темноте едва различимы. Шепот в зале окончательно смолкает, когда звучат первые клавишные аккорды, то здесь, то там щелкают зажигалки, точно десятки золотых светлячков наполняют зал. А потом Бэкхен поет, сначала немного неуверенно, а затем все громче и громче. Девчонка, возможно ты пытаешься скрыться от меня. Не знаю как очаровали меня твои маленькие крылья за плечами и всё остальное. Девчонка, я не знаю, с каких пор. Я даже сам не понимаю, что лишь улыбаюсь ещё больше. Только ты поселилась в моих мыслях. Всегда, когда открою глаза, даже не позавтракав, уголки моих губ расплываются в улыбке, лишь только твои черты всплывут в моей памяти.* Рэп-партия дается Бэкхену с трудом, но Чанель тут же подхватывает своим глубоким чуть хрипловатым голосом. Он неотрывно глядит в спину Бэкхена и улыбается краешком губ, когда понимает, что его помощь больше не требуется. Чанель машет барабанщику рукой, и последние несколько строчек Бэк звонко допевает в абсолютной тишине. — Ты совсем дурак, Пак, — заявляет Бэкхен уже после выступления, когда Чанель помогает ему под шумок сбежать от восторженной толпы и спрятаться в гримерке. — А если бы они меня узнали? — Да ладно тебе, — смеется Чанель. — Ничего же не случилось, чего ты паникуешь. И потом признайся, тебе же понравилось выступать вот так. Когда никто не знает, кто ты такой, и любят тебя не за то, что ты популярен и потому что так делают все, а за твой талант. — Хочешь сказать, мои фанаты любят меня только за внешность?! Бэкхен злится и обвиняюще тычет пальцем в грудь старшего, впрочем так же быстро сдувается. По правде, он и сам раньше об этом думал: что фанаты больше любят его за образ, который сами и придумали, нежели за то, какой он есть на самом деле. Но одно дело просто знать это и совсем другое, когда тебя буквально тычут в это носом. — Эй, ты что обиделся? Чанель больше не улыбается. Он обхватывает одной рукой пальцы Бэкхена, что все еще покоятся на его груди, а другой приподнимает вверх его подбородок. Бэкхен отводит взгляд, когда Чанель пытается заглянуть ему в глаза. — Ну, Бэкхен, ну не обижайся, — ласково тянет Пак. — Я же просто пошутил. — На правду не обижаются. Бэкхен выдергивает свою ладонь из руки Чанеля и отходит к зеркалу, делая вид, что поправляет взлохмаченную челку. И он не ожидает, что в следующую секунду его вдруг стиснут в крепких объятиях, выбивая из легких весь воздух. — Ты очень талантливый, Бэкхен, — Чанель устраивает подбородок на макушке парня и глядит на него в отражении с таким искренним восхищением, что Бэкхен не может не смотреть в ответ. — И ты больше чем кто-либо еще достоен того, чтобы тобой восхищались, даже боготворили. Ты искренний, яркий и очень-очень живой, и знаешь… — Чанель на мгновение замолкает, чтобы собраться с мыслями, а потом выпаливает на одном дыхании, — … даже если все твои фанаты вдруг отвернутся от тебя, я все равно останусь рядом. Чтобы каждый раз напоминать, какой ты замечательный. Чанель улыбается легко и будто бы даже слегка смущенно, а у Бэкхена где-то под сердцем тянет от этой его улыбки. Он тоже пытается улыбнуться в ответ, да только губы отчего-то наотрез отказываются выполнять это простое действие. Вместо этого Бэкхен говорит: — Ты все еще мне должен, Пак. Я ведь спел? Спел. Теперь твоя очередь. — И чего же ты хочешь? — Отвези меня домой к Кенсу. Но сначала… поцелуй меня. Это Чанель может. Он разворачивает Бэкхена в кольце собственных рук и звонко и немного слюняво чмокает в щеку. — Фу, Чанель, ну не так же, — верещит Бэкхен, растирая щеку ладошкой. — У меня сейчас такое чувство, будто меня собака облизала. — Ах, собака значит! Ну, держись. Бэкхен ругается и изворачивается в руках Чанеля, пока тот беспорядочно целует его то в щеки, то в лоб, то в нос, а потом вдруг замирает, когда чувствует чужое дыхание на своих губах. Чанель дышит рвано и улыбается от уха до уха, глядя в глаза Бэкхена так близко, что даже черты лица размываются. Он колеблется несколько долгих секунд, обдумывая стоит ли говорить то, что вертится сейчас на языке. — Кажется, я люблю тебя, — решившись, тихо признается Чанель, а потом немного отстраняется и пристально вглядывается в лицо Бэкхена. Даже сейчас тот кажется ему невероятно милым: с удивленно приоткрытым ртом и глупо хлопающий глазами. Чанель рад, что, наконец, озвучил то, что мучило его не один день, и только молчание Бэкхена немного горчит и оседает разочарованием на кончиках пальцев. — Ты не обязан, что-то мне отвечать, — говорит Чанель, мимолетно касаясь щеки Бэкхена, пока тот смотрит на него в упор и молчит. — Мне достаточно и того, что теперь ты знаешь. — И ты ничего не ждешь от меня? — вдруг спрашивает Бэкхен. — Ни признания, ни отказа. Ничего? — Нет. Чанель как-то грустно улыбается и смыкает руки на плечах Бэкхена, а потом сгребает его в охапку и шепчет куда-то в шею: — Ты упрямый и никогда не будешь делать то, что от тебя требуют другие. Так что я не буду. Но… — Чанель смеется, — …я знаю, что тоже нравлюсь тебе. Бэкхен обреченно вздыхает и запускает пальцы в волосы Чанеля, даже не глядя, зная, что тот сейчас улыбается. Он гладит его по голове, а сам в это время думает, как же он умудрился так вляпаться. Если бы полгода назад кто-то сказал ему, что он будит сходить с ума по этому странному чудику с не менее странными ушами, он бы просто покрутил пальцем у виска. И это в лучшем случае. А сейчас посмотрите на него: он доверчиво жмется к чужому телу, а затем, приподнявшись на носочки, мягко целует Чанеля в губы. Он не говорит, что любит его. Пока еще нет. И он не обещает, что останется с ним навсегда. Бэкхен просто пытается вложить в поцелуй все чувства, что у него есть, и знает, что получит то же в ответ. Чанель легонько поглаживает его по шее и целует нежно, как только может. А когда дыхание сбивается окончательно, утыкается лбом в чужой и повторяет на этот раз абсолютно уверенно: — Люблю тебя.

***

К дому Кенсу ребята подъезжают уже глубоким вечером. Первое, что видит Чанель — невысокий кованый заборчик, а за ним в тени деревьев белеет двухэтажный светло-серый особняк. Он кажется совсем простым: никакой тебе лепнины на окнах, стены из кирпича и выстланная булыжником дорожка, что ведет к самой двери. Этот дом ничем не отличается от сотни точно таких же домов на этой улице, и Чанель даже хочет спросить, а точно ли здесь живет известный айдол, но Бэкхен быстро чмокает его в щеку и, впихнув ему в руки мотоциклетный шлем, исчезает за приоткрытой калиткой. Дверь Бэкхену открывает госпожа До. Она кажется уставшей и какой-то бледной, почти восковой, но улыбается Бэкхену с привычной мягкостью. — Здравствуй, Бэкхен. Что-то ты поздно. — Добрый вечер, миссис До, — здоровается Бэкхен и легонько приобнимает женщину за плечи. В ноздри забирается лёгкий цветочный аромат. — Да вот, дела задержали, потому и опоздал. Простите. — Видела я в окно твои дела. Миссис До беззлобно смеется и треплет парня по волосам, пока тот пытается контролировать румянец, что против воли расползается по щекам. Это же надо было так попасться... Но госпожа До не выглядит осуждающей, наоборот, смотрит со странным понимаем. — Проходи в мой кабинет, Бэкхен, — говорит она, и подталкивает парня к лестнице на второй этаж. Он хочет спросить, дома ли Кенсу, но госпожа До опережает его. — Кенсу в своей комнате. Как обычно заткнулся наушниками, фильм смотрит. Заглянешь к нему позже, ты же останешься ночевать? — Да, конечно, нам все равно с Су завтра вместе на запись ехать. Бэкхен проходит мимо спальни друга и галантно распахивает следующую за ней дверь перед миссис До, первой пропуская ее в кабинет. Зайдя следом, он с любопытством оглядывается по сторонам, тут же замечая, что все в этой комнате осталось точно таким, как он запомнил: темный дубовый стол, полосатые обои на стенах и очень много книг на стеллажах, столе и даже на подоконнике. Миссис До садится за стол, в то время как Бэкхен занимает кресло напротив. Он бы с удовольствием залез на него с ногами, как делал это раньше, но, вспомнив, что ему больше не пятнадцать, остается сидеть ровно и только закидывает ногу на ногу. — О чем вы хотели со мной поговорить? — спрашивает Бэкхен, когда чувствует, что пауза слишком затянулась. Он догадывается, что мама Кенсу собирается ему сказать, но все равно напрягается, стоит ей начать. — Ты обещал мне два месяца, Бэкхен, — необычайно строго говорит женщина, вскинув на парня уставший взгляд. — Два месяца вышли еще неделю назад. И что мне теперь прикажешь делать с Ким Чонином? Бэкхен не знает, что ответить. Он переводит взгляд на сомкнутые на коленях руки и тихо бормочет: — Простите, мы не успели достать денег. Ему невероятно стыдно смотреть женщине в глаза, потому что именно он — тот, кто уговорил ее взять Чонина под свою опеку. Он обещал ей, что за два месяца они добудут деньги на операцию, а теперь вынужден нарушить это обещание. — Мне правда очень-очень жаль... — Ты хоть понимаешь, чем я рискую из-за вашей безответственности? — миссис До не настроена сейчас выслушивать извинения. Она устало трет переносицу и немного повышает голос. Бэкхен рядом с ней чувствует себя глупым мальчишкой. — Я завралась, Бэкхен, — говорит женщина. — Я вру Чонину, вру Кенсу, даже коллегам в больнице, потому что мы оба с тобой знаем: лечение, что проходит Чонин сейчас, ему не поможет. Разве ты не помнишь, что я тебе говорила? Бэкхен помнит. Он пытается вклиниться в речь миссис До, хоть как-то ее успокоить, но она его будто не слышит. Ее взгляд стекленеет, пока губы монотонно повторяют все то, что Бэкхен уже слышал. — Чонина не взяли в группу, где реально испытывают новый препарат, потому что его болезнь слишком прогрессировала, — женщина так сильно сжимает пальцы в кулак, что белеет кожа. — Ее уже не вылечить лекарствами, только операция может помочь, и я попросила записать его хотя бы группу плацебо, чтобы он был под постоянным контролем и ничего с собой не сделал. Знаешь почему я так поступила, Бэкхен? Это ты мне сказал, что он может покончить с собой! Ты! А я не могла позволить этому ребенку умереть… Если бы ему давали обычный физраствор, он бы обязательно догадался, что что-то не так. Боли были бы адские. Так что… я подменила плацебо очень сильными обезболивающими. Благодаря этому Чонин считает, что идет на поправку, и со стороны все действительно выглядит именно так. Но он ошибается. Лекарства, что ему дают, медленно его отравляют. Договорив, миссис До откидывается на спинку стула и прикрывает глаза. Морщинки в уголках ее рта становятся глубже, делая ее на несколько лет старше. Бэкхену искренне жаль ее. Он даже представить себе не может, какого это врать самым близким людям, понимая, что сказав им правду, больше не сможешь посмотреть им в глаза. Он поднимается и встав напротив, легонько пожимает лежащую на столе тонкую руку женщины. — Простите, что доставили вам столько проблем, — тихо выдыхает он, опуская голову. — Мне правда очень-очень жаль… — Он ведь нравится моему сыну, верно? И это совсем не дружба. Бэкхен вскидывает голову, встречаясь взглядом с миссис До, что глядит на него пронзительно и с явным ожиданием ответа. Вот только Бэкхен не знает, какой ответ ей нужен, хоть и прекрасно понимает, о ком идет речь. — Почему вы спрашиваете об этом меня? — пытается увильнуть Бэкхен. — Ты его лучший друг и наверняка знаешь… — Почему бы вам не спросить об этом сына? Разговор явно заходит в тупик. Миссис До еще несколько секунд молча глядит на Бэкхена, а потом вдруг улыбается самыми краешками губ. — Вы с Кенсу еще со средней школы всегда прикрывали друг друга. Вижу, с возрастом ничего не изменилось. — Так и есть, — Бэкхен возвращает ей улыбку. Миссис До действительно нравится ему, и меньше всего ему бы хотелось оканчивать разговор на повышенных тонах. — Я просто переживаю за него, Бэкхен, — признается она, когда парень вновь усаживается напротив. — И я не уверена, что Чонин — тот, кто ему нужен. Не потому что он парень… — опережает она Бэкхена, видя, что тот собирается возразить, — … я давно не имею каких-либо предубеждений относительно пола партнера, сейчас этим уже никого не удивишь. Просто я желаю для своего сына самого лучшего, а человек, который вероятнее всего навсегда останется калекой, вряд ли попадает под это определение. Они разговаривают еще какое-то время, и миссис До обещает, что постарается удержать Чонина под присмотром как можно дольше. Бэкхен желает ей спокойной ночи и уходит в комнату Кенсу, где тот давно мирно спит в своей кровати, отвернувшись к стене, и едва слышно сопит. Бэкхен на цыпочках доходит до шкафа и, достав старый футон, ложится прямо на полу. Сон быстро забирает его в свои объятия, и ему невдомек, что в каком-то метре от него Кенсу только изображает спящего, слепо уставившись в стену. Он слышал каждое слово.