Граница Миров

«И Тьма проникла в сердца, что слабы были против черных мыслей своих. И настращала, и совратила. И поселила в сердцах ненависть и подозрительность. И замерла, выжидая, что брат погубит брата, а мать убьет собственное дитя. И реками крови окмыли Обетованные Земли. И люди презрели Богов в алчности своей и невежестве. И кланяться стали не Света, а исконному Злу — Тьме!» Книга Бытия. Тень врат.

Кругом была Тьма. Непроглядная, черная, вязкая. Будто прибой ластится она к ее ногам, плещется ледяными волнами о голые ступни. И точно тянет внутрь своих мрачных глубин. Шепчет, воет, говорит с ней. Сидзиро уже давно не сомневалась, что в какофонии раздирающих душу звуков слышит глас самой Тьмы. Ее печальную, заунывную песнь, полную скорби, горечи и слез. Полную могильного холода и звериного ужаса. Но Сидзиро не боялась, уже нет. Смело шагнула вперед. Вязкая Тьма под ногами захлюпала, заплескалась, вторя шагам девочки. Расступилась, как отлив обнажает золотой песок, но оставила после себя только Тьму. Ее мрачная песнь вела за собой, отнимала разум и собственную волю, повелевала телом. Будь девочка одна, давно сгинула бы. Затерялась в кромешной тьме. Сидзиро не боялась исчезнуть. Луч Света, что пылал в ней чужой волей, не подпускал Тьму, тем отчаянней и тревожней звучала ее песнь. Язык самой Тьмы! Сидзиро не понимала ни слова или звука из языка Тьмы. Знала только, что та говорит с ней. Предупреждает, угрожает, шантажирует. Пугает тем, что еще не настало, но приход чего близок. И Сидзиро изо всех сил хотела разгадать его. Понять, увидеть, что ожидает Боода за ближайшим поворотом времени. Предупредить и, быть может, спасти множество жизней. Когда Тьма впервые явилась ей, Сидзиро обуял страх. Лютый, сжимающий сердце в своих когтистых лапах. Девочка не верила, что сможет выбраться из лабиринтов потусторонней бездны живой. Но пришел рассвет и разогнал густой туман морока, освободил разум. Смыл устрашающее видение из памяти, насовсем. Сидзиро привыкла к тому, что Тьма является ей каждую ночь, терзает душу своими песнями. Это было так же естественно, как и восход солнца поутру. Но с рассветом приходило и забвение. Девочка никогда не могла вспомнить, что же снилось ей ночью. Знала только, что блуждала во Тьме. И страх оставил ее. Пение Тьмы скребло по коже холодным лезвием, а приливные волны обжигали льдом прикосновений. Девочку терзала боль: физическая и душевная. Такова Тьма и ее природа — уничтожить всякое живое на земле. Запрудить гнилью и порчей чернее самой Тьмы. В океане Тьмы нет места живому существу, тем более чувствующему. Сидзиро обдало волной лихорадочного ужаса, когда вой Тьмы оглушил ее и почти сбил с ног. Но она идет вперед. Не обращая внимания на слезы, текущие по щекам. Хрустальный град опадает с подбородка в вязкую Тьму. Девочка опустила взгляд под ноги и только тогда заметила, что вовсе не Тьма омывает ее ноги. Свет в ее слезах разогнал мрак и осветил то, что скрывалось от глаз — кровь. Реки крови, моря, океаны… Крови, пролитой тысячами людей за все время противостояния с Тьмой. Каждая жертва, каждый случайно убитый, каждый погибший от болезни и голода. Все они здесь, внутри Тьмы. Питают ее бесконечную мощь и жажду свежей крови. Все больше и больше, по мере того как сдерживать Тьму становится некому. Скоро она придет и закончит свой проклятый поход длиною в тысячи лет. Тьма поглотит все! Сидзиро дернулась, подскочила на футоне и резко распахнула глаза. Сумрачный свет приближающегося рассвета, льющийся сквозь щель в ставнях, прогнал ужасное видение и исторг из памяти кошмар. Но щеки Сидзиро еще хранили влагу пролитых слез. Девочка зябко поежилась и обхватила себя руками. Остатки пережитого кошмара все еще бегали по ее спине ледяными мурашками. Страх отступал. И тога девочка увидела ее — Конан. Подруга не отрывала взгляда от зарождающегося рассвета и точно ничего другого не замечала. Волосы ее спутанными кольцами свисали по плечам, а под глазами залегли темные тени. — Конан? — та вздрогнула, повернула голову. — Уже проснулась? — тревожный взгляд девушки прошелся по Сидзиро. И, как подозревала Сидзиро, выглядела она немногим лучше Конан. — Тебя принесли сегодня позже обычного. Помнишь что-нибудь? Девочка потерла пальцами лоб, нахмурилась. Ничего. События минувшей ночи растворились в лучах приближающегося утра, оставив ее разум совершенно чистым. Но в этом тоже не было ничего необычного. Всякий раз как Соноину присылал своих солдат за ней, Сидзиро ничего не могла вспомнить на утро. Иногда даже собственное имя забывала. Конан говорила, что те же солдаты приносят ее под утро, крепко спящей, и укладывают на футон. Разбудить Сидзиро тоже не получалось, пока она не просыпалась сама, на рассвете. Сидзиро не стала отвечать на вопрос подруги. Поднялась с постели, оделась. — Метка на твоей спине снова выросла, — заметила Конан и подошла сзади, так близко, что теперь вздрогнула Сидзиро. — Что они делают с тобой? — Я не знаю, — честно призналась девочка. — Иногда, просыпаясь, мне кажется, что я все вспомнила и поняла, но потом… Это как туман. Сложно объяснить. — Но ты кричишь во сне. Кричит или нет, Сидзиро не знала. Как и то, зачем Конан говорит ей все это. Никакие подсказки не способны пробудить воспоминания скрытые, очевидно, слишком далеко. — Ты ведь ни за этим ждала меня? Конан сникла и опустила голову. Взгляд ее потускнел, а лицо понурилось. Как всегда, когда мысли ее уносили прочь, к возлюбленному. В такие минуты Конан становилась похожа на призрака, на бестелесное марево тоски и скорби. Голос ее затухал, а слова, будто ничего общего с этой реальностью не имели. Она полностью погружалась в выдуманный мир, где были только они, вдвоем. Сидзиро беспокоилась, что эти полеты в сказочные фантазии могут сыграть с подругой злую шутку и Конан тронется умом. Что делать без нее в Джихи девочка не знала. Да и не хотела знать. — Я слышала, что вчера, — голос Конан, как всегда тихий, напоминающий шорох засохших листьев на ветру, коснулся слуха девочки неожиданно. Сидзиро вперила в подругу свои большие карие глаза, — нескольким шиноби позволили спуститься в казематы под Иши. И увидеть его… Голос Конан предательски дрогнул, а глаза заволокла слезная пелена. Еще немного и горькая река прорвала бы плотину самообладания девушки. Она утерла лицо рукавом ночного хаори и поспешно отвернулась, затараторила: — Я просто хотела узнать как он? Не мучают ли его сверх необходимого? Не болен ли… — Я понимаю, — Сидзиро опустила ладонь на плечо подруги. Не было в Джихи никого ближе и роднее для девочки, чем Конан. И горе ее Сидзиро принимала близко к сердцу, и разделяла, как свое собственное. — Я спрошу. Нацума не откажет. — Спасибо, — хлюпнула Конан и тут же прижалась к девочке. Обхватила ее плечи тонкими руками и разрыдалась. Не в силах больше терпеть и таиться. Тоска снедала Конан, отнимая у нее последние жизненные силы. Она оказалась не готова к такому испытанию. Четыре года она ждала Шисуи-сана и была верна так, точно в любую минуту он мог открыть двери маленькой спальни прислужниц Микото-самы. Но не открывал. Конан вздрагивала от каждого шороха в коридоре, прислушивалась к обрывкам фраз хозяйки Джихи — ничего. О Шисуи, верном капитане шиноби, словно забыли. Точно намеренно решили стереть его имя из памяти народа и сгноить в подземельях Храма. Конан помнила о Шисуи, помнила и Сидзиро, и ждала. Вера Итачи-самы дарила ей силы и окрыляла. С ним вместе Сидзиро готова была вынести любые испытания. Но не Конан. Та таяла на глазах. И ради ее спокойствия Сидзиро готова была на самый опрометчивый поступок. Даже проникнуть в подземелья Иши. *** Нацума был хорошим учителем. Во всяком случае для Сидзиро, которую никто никогда не учил прежде. Разве что старший брат, когда объяснял: как правильно и быстро следовало разорять птичьи гнезда и вынимать из силков попавших кроликов. В Джихи эти знания Сидзиро не пригодились, да и семье все больше приходилось полагаться на звонкую монету ее трудов, чем милость природы. Застывшая на краю реки Накано Тьма, точно черная монолитная стена навсегда отгородила леса Канто с их богатыми охотничьими угодьями. Ночами из прорех Тьмы вырывались Демоны. Светящимися шарами парили они над быстрыми водами реки, но не достигали противоположного берега. Словно хотели лишний раз показать, что людям нет места и здесь. Рыба передохла еще в тот день, когда Тьма ринулась в город. И если бы не заступничество Райто и сила его священной крови, мало кто выжил бы в тот день. Но Райто еще мал и сила шарингана еще не проснулась в нем, а значит, следовало терпеливо ждать. Однажды Райто окрепнет настолько, что затолкнет Тьму обратно, в разорванные врата между мирами и запрет ее там, по ту сторону бытия. В это верили горожане, простой люд, даже семья Сидзиро. Всякий раз, как девочке удавалась нанести визит в родной Хинмин, мать первым делом расспрашивала ее о Райто. Но Сидзиро мало что могла рассказать. Саске-саму она почти не встречала, как в стенах Джихи, так и за его пределами. Молодой Райто был слишком занят обучением у Соноину или и вовсе исчезал, никем незамеченный. В великую силу Райто не верили только шиноби. Верные своему слову и присяге, они все еще считали посланцем Богов Итачи-саму. А Саске? Тьма не могла сбежать, поджав хвост, только лизнув крови Учиха. Свитки, тщательно оберегаемые шиноби, хранили достоверную память о том, как ушедшие в Свет Райто сражались с кромешным мороком. О том, что тысячи шиноби, вставшие с ними бок о бок, сложили свои жизни, отбивая у Тьмы каждую пядь земли. И только всепоглащающее пламя Аматерасу заставляло порождение Хаоса дрожать и отступать. Ничто больше не пугало ее и не причиняло вреда. Так говорили свитки и Нацума. Сидзиро верила ему. Где-то в глубине подсознания девочка была уверена, что Тьма задумала коварный план. Подробности которого никому не известны. Нацума ждал Сидзиро в додзё. Ровно через час после восхода солнца. В черной одежде шиноби, с маской волка на лице. Больше он ее не снимал, с тех пор как бронзу сменило серебро. Один из немногих, кто выжил в ужасном нападении Тьмы на Боода. С тех пор Нацума научился сдерживаться в своих чувствах и быть предельно острожным. Теперь это перестало быть просто словами старших наставников. В этих простых правилах хранилась сама жизнь шиноби. Сидзиро он приветствовал коротким кивком головы. Отступил на шаг и выбросил из-за спины боккэн*. Девочка поймала его на лету. Правда споткнулась. Носок сандаля зацепил край половицы и чуть не упала. Нацума покачал головой. — Ты все еще слишком неуклюжа, — с недовольством сказал он. В прорезях серебряной маски горели его глаза. — Будто я зря трачу на тебя свое время. — Прости, — виновато опустила глаза девочка. От быстрого бега она запыхалась. Истерика Конан отняла больше времени, чем Сидзиро могла себе позволить. И опоздала бы, если бы Нацума не приучил ее бегать быстро и долго. Когда девочка просила обучить ее боевому искусству, и представить себе не могла, что все закончится почти пытками со стороны наставника. С огромным разочарованием она узнала, что владеть мечом не достаточно. Что нудно одинаково развивать и скорость, и выносливость, и внимательность, и ум. — Тридцать кругов по додзё! — скомандовал шиноби, не собираясь откладывать обучение в дальний ящик. Сидзиро перехватила боккэн, закинула его за спину. Меч был тяжелым для ее хрупкого тела, — к пятнадцати годам Сидзиро так и не округлилась, и все еще походила на тощую жердь, чем на девушку, готовящуюся войти во взрослую жизнь, — полный вес боевого оружия. Сидзиро помнила, как Нацума впервые дал ей его. Это был первый урок, через неделю после восстания горожан и нападения Тьмы. Тот урок стал самым простым в обучении и самым сложным. Нацума потребовал, чтобы Сидзиро держала меч в вытянутой руке, параллельно полу. Чтобы конец его, где должно располагаться острие, поднимался вверх, а не упирался в настил половиц. Девочке казалось, что задания проще быть не может. Вскоре же она поняла, насколько ошибалась. Руки ее затекли, мышцы плеч и шеи горели огнем. Уже через пару минут статичного напряжения ее кисти дрожали так, что острие боккэна ходило ходуном, писало круги и овалы — все, только не смотрело точно вверх. За невыполнение приказа Нацума жестко бил по ее мечу таким же. Настолько сильно, что руки у девочки отсыхали и она переставала чувствовать собственные пальцы. Боккэн выпадал из ее рук, громко ударялся о половицы. — Еще раз! — командовал Нацума и все повторялось. После той тренировки Сидзиро еще долго не могла ощутить собственные руки. Она постоянно что-то роняла и била. Ни один раз получила выговор и порку. Но когда руки ее привыкли к тяжести боккэна дела пошли быстрее и лучше. Теперь же она бежала, ощущая как «клинок» меча хлещет ее по голеням, стараясь не сбить дыхание. Каждая тренировка начиналась одинаково. Сначала бег, потом разминка и повторение комплекса выученных приемов — выпадов и блоков. После Нацума вставал напротив нее, с таким же боккэном, и гонял до седьмого пота. А под конец показывал что-то новое. Какой-нибудь финт, известный только шиноби и очень эффективный в бою. Сначала медленно, чтобы она запомнила и разобрала каждое движение руками и ногами. Здесь были важны даже повороты головы и куда падал взгляд. А потом начинала разучивать его сама. Долго и мучительно. Получая удар по мечу за каждое неверное движение. И учила до тех пор, пока не начинала крутиться с мечом в руках, как волчок. Не допуская ни единой ошибки. Тогда Нацума переходил к следующему уроку. Шиноби был терпелив и внимателен к своей ученице. Гордился ее успехами, хотя, конечно, никогда не признался бы в этом. И пребольно наказывал за промахи. Каждая эта мука, однако, сполна окупалась приобретенными навыками. Для своего возраста, Сидзиро сохранила удивительную подвижность и гибкость суставов и мышц. Наказания же приучили ее к внимательности и предугадыванию. Почти всегда… Тупое «острие» боккэна описало идеальный круг перед лицом девочки. Сидзиро не смотрела на меч. Жадно ловила взглядом движения ног Нацумы. Приучилась, на горьком опыте, что мечом легко обмануть, но ноги всегда скажут правду о намерениях противника. Нацума подделся вперед, в выпад, но ног от половиц не оторвал. Сидзиро не стала парировать удар, отскочила в сторону и отступила на шаг. Боккэн не достиг цели, повис в воздухе. Тогда ударила она. С наскока, размашисто и резко. Нацума поставил блок. Боккэны скрестились, хрустнула плотная древесина, прогибаясь от натиска силы. Сидзиро поднажала. Хотела выйти победителем схватки. Должна была. От исхода боя зависело дальнейшее обучение. Позволят ли ей практиковаться с учениками шиноби? Сиротами, подброшенными под стены академии. С мальчишками семи — восьми лет, доросшими до звания рекрута, еще не заслужившие права носить бронзовые маски. Сидзиро была многим старше, но менее опытной. Воспитанники шиноби начинали тренировки с тех пор, как научались ходить без посторонней помощи. Она бесконечно проигрывала им в практике. Нацума доказал это. Он подался назад, обманным маневром. Заставил девочку поверить, что она смогла продавить его защиту, утратить бдительность. А потом резко наскочил. Лихорадочно блеснули его глаза в прорезях маски, когда она поняла свою ошибку. Выбросил руку вперед, не отпуская сцепки боккэнов, толкнул в грудь с неистовой, казалось бы, силой. Левой ногой полоснул по щиколоткам девочки подсечкой. Сидзиро охнула и повалилась на пол, как тряпичная кукла. Больно ударилась о половицы, тихо пискнула, откинула голову назад, распластала руки тяжело дыша. Ее попытка провалилась. Нацума навис над нею. Серебряная маска поблескивала в лучах восходящего солнца. — Ты забыла главное правило, — укоризненно заговорил он. Сидзиро не могла подняться, сил после побоища не осталось. Но шиноби будто бы и не запыхался вовсе. — Не подпуская противника близко. Держи дистанцию. Она кусала губы от обиды и горечи. Все это она знала, но подалась эгоистичному желанию победить. Хотя бы раз. Нацума покачал головой. — Ты знаешь, что будет, если Демон Тьмы коснется кожи. Что случится потом. — Смерть, — прохрипела девочка. Она знала. Она почти умерла. Но по случайности или проведению продолжала жить. Нацума наклонился и подал ей рук, помогая встать. Сидзиро схватилась за нее. С легким прыжком встала на ноги. — Я не видела больше ни одного Демона. С тех пор как… Она смолкла. Была в ее словах и боль и тревога. Страшные события развернулись четыре года назад. Многие погибли, а могли и все. Но больше всего девочку пугали отголоски ночных воспоминаний и тишина. Тишина Тьмы и ее черной рати. — Слава Богам! Значит, мы хорошо выполняем свою работу, — ободрил ее Нацума. Он уже давно показал свою исключительность, как шиноби. Два года водил отряды к излучине Накано. Отвечал за вверенных братьев. И за чистоту окрестностей реки. Но Сидзиро знала, что дело не в шиноби, не в их мастерстве и стараниях. Дело в самой Тьме, затаившейся смердящим маревом над водами когда-то живой реки. Теперь она заилилась и загнила. А Тьма ждала. Чего-то значимого, большого. Чего-то, что навсегда изменит их мир. И, возможно, разрушит его до основания. Сидзиро знала это и чувствовала. Знал и Итачи-сама, это она тоже ощущала. Порой ей казалось, что все это он предвидел заранее, а может и сам спланировал. И переворот в Джихи, и заточение истинного Райто в Перевернутом храме и пленение Шисуи-сана — все это спицы в одном колесе, которое пока еще не видно на горизонте. И Сидзиро злилась на себя, что не может разглядеть не только колеса, но и поднимающейся от его движения пыли. И тогда она считала себя беспросветно глупой, только и способной что размахивать мечом! Но пусть так. Придет время, — оно уже близко, — каждый клинок будет на счету. Шорох листвы прервал ее мысли. Девочка вздрогнула, обернулась. Из лоскутов тени соткалась фигура в черном. Яркими всполохами заискрилось золото маски. Нацума упал на одно колено, приветствуя команда. Сидзиро тоже поклонилась. Не знала, что за ней будут наблюдать, да еще он. Он шагнул из тени и, приобретя четкость и резкость, подошел к ней. — Неплохо. Одень даже неплохо для меченой, — голос его пропитанный сухим пренебрежением скрипел, как песок на зубах. Сидзиро поморщилась и буркнула, тихо, чтобы никто не услышал: — Сидзиро. Скорее из вредности, чем от обиды. Командир шиноби ни единожды не назвал ее по имени, с тех самых пор как позволил войти в додзё и обучаться их мастерству. За человека и вовсе не считал. Сидзиро виделась ему чем-то противоестественным, чуждым природе. Что необходимо уничтожить. Но великодушно позволял ей жить. — Кто бы мог подумать, что она добьется хоть чего-нибудь, — продолжал командир, обращаясь к Нацума. Но и девочку из взгляда не выпускал. — Это целиком твоя заслуга, Нацума. Однако же, в сравнении с младшими, она во многом уступает. Он презрительно окинул Сидзиро взглядом. Тонкая и высокая, как ствол бамбука. К пятнадцати годам она не обрела ни толики женственности в фигуре. Ее можно было бы принять за мальчишку, если бы ни глаза: большие и влажные, как у лани, и губы: пухлые, мягкие, обрекающие их на соответствующее будущее. Через пару — тройку лет, она расцветет, как цветы Священных сакур. Он уже сейчас видел это. Пока же… При должной сноровке, попасть по ней — безнадежное занятие. Но она постоянно отвлекалась, не умела выбросить из головы насущные невзгоды. Сейчас она тоже смотрела на него так, точно ее снедали вопросы. Шиноби знал какие. Те, на которые он запретил отвечать Нацума. — Но этого достаточно. Полагаю, когда ее изобьет полтора десятка мальчишек, у меченой навсегда пропадет охота изображать из себя воительницу и размахивать палкой. А так же отнимать у нас время. Слова были обидными и злыми, но Сидзиро не уделила им внимания. Достаточно было того, что ей позволили приобщиться к таинственному братству шиноби, чьи тайны оберегались лучше, чем личная жизнь Микото-самы. Она еще не успела ничего сказать, а командир шиноби уже растворился. Сидзиро так и застыла с открытым ртом, не веря собственным ушам. Она-то думала, что не справилась с испытанием. Что четыре года тумаков, синяков и переломов прошли зря. Но, нет! Нацума смотрел на нее серьезно, как и подобает сенсею, отпускающему своего ученика в новый мир. Сидзиро догадывалась, что на губах его играет приятная улыбка. Уже давно девочка поняла, что слухи о шиноби лишенных человеческих чувств — всего лишь слухи. Ничто человеческое им не чуждо. Просто шиноби умели владеть собой куда лучше любого известного ей человека, и ее самой. — Это будет непросто, — сказал он вместо поздравлений и других, подобающих в таком случае слов. Это отличало шиноби от простых людей. У них не было времени праздновать и отвлекаться. Закончив один бой, они думали о следующем. — Ты ни разу не держала в руках настоящего меча. Нас же приучают к оружию с шести лет. — Разве это не опасно? — Сидзиро вспомнила мальчишек из ее родного Хинмина. Носящихся сломя голову. Если заменить их палки настоящем, боевым оружием — все они погибли бы. — Опасно, — согласился Нацума и лицо его посерело. — Многие раны невозможно исцелить. Но так нужно. Нужно привыкнуть к мечу, к его весу и остроте, изучить, познать. Сделать оружие своим другом, не врагом. Врагу в бою доверять нельзя. — Ты думаешь, меня искромсают мечами? — попыталась спрятать страх Сидзиро, но тут же почувствовала, как он тугой спиралью скрутился под ложечкой. — Нет, — Нацума ободряюще потрепал ее за плечо, стиснул пальцами. — Но тебе нужно быть внимательнее. Как минимум в десять раз. Шрамы — не синяки, мазью не скроешь. Сидзиро, неосознанно, коснулась щеки, потерла старый длинный шрам, оставленный острой, как бритва, лапой Демона. От них почти не осталось следа. Чудодейственные мази и бальзамы лекарей Джихи срастили кожу, смягчили рубцы. Теперь только две бледные полосы пересекали ее лицо, почти не заметные глазу. Но то, что исправляло внешние раны, не смогло исцелить внутренние. Шрамы ужасно болели и ныли, особенно когда собирались грозовые тучи. — Прощай, — Нацума разжал пальцы на ее плече. Шагнул к дверям. Тени не заволокли его фигуру, не скрыли от глаз. Шиноби, пусть не был ей другом, хотел оставить воспоминание и себе. — Смилостивятся Боги, еще встретимся, Сидзиро! — Спасибо, — пробормотала она, но уже в пустоту. Глубоко в душе зашевелилось странное, тягостное предчувствие. Ему отозвалось другое, ей не принадлежащее. Они оба — связанные единой нитью, знали. Больше она Нацуму не увидит. На поляну, между пышными, наливающимися соком молодой листвы деревьями, упала полоса солнечного света. В воздухе пахло весной и росой, еще не успевшей испариться от приятного, пробуждающего тепла. Сидзиро должна была поспешить в Джихи к утреннему туалету Микото-самы, чтобы занять свое место подле дверей ее комнат. С недавних пор хозяйка Джихи страдала изнуряющей ее болезнью и никого не допускала к себе, кроме Конан. Этикет, однако, отменять не спешили и ритуалы соблюдались в полном объеме. Но девочка еле передвигала ногами. Она так и не научилась различать шиноби, сокрытых в тенях. Ничто, казалось бы, не тревожило тихий утренний покой, но девочка знала, что не одна. Тяжелое чувство преследовало ее, словно тычок боккэна от Нацумы между лопаток. От него еще долго оставался синий след кровоподтека. Ее преследовали, за ней наблюдали. Сбежать и спрятаться она не могла, а значит, нужно принять вызов лицом к лицу. По спине ее бежал холодный пот, от напряжения и страха. Сидзиро не понимала, зачем кому-то потребовалось устраивать на нее засаду. Но держалась твердо. Она остановилась, замерла, гордо подняв голову, поймала взглядом горизонт. — Я знаю, что вы здесь! — ее голос чуть слышно дрогнул, но она надеялась, что враг этого не заметит. Враг ли? Ей доставало неприятностей, чтобы обживаться новыми. Ветви деревьев тихо колыхнулись на слабом ветру. Вслед за ними раздался шорох мягких шагов по песку. Предупреждение, поняла Сидзиро, чтобы не напугать. Враг не стал бы предупреждать с какой стороны появится. И все же не утратила бдительности, готовая в любой момент дать деру. Далеко не всем шиноби нравилось ее присутствие, а нынешнее дозволение могло и вовсе вызвать гнев. Девчонка посмела осквернить священные традиции шиноби! Он появился слева, но Сидзиро не повернула головы. Видела только размытую черную тень, краем глаза. — Я знаю, что ты никогда не заметила бы меня в тенях, — скрипучий, как песок на зубах, голос девочка узнала сразу. — Что же выдало меня? Запах? Настороженность птиц? Завихрения воздуха? Или то неопознанное, что мужики называю женской интуицией, когда не могут объяснить, как же жена отыскала хорошо спрятанную под полом бутылку саке? Был это визит друга или врага, девочка не знала. Потому решила не дергать тигра за хвост. — Взгляд, — сказала она, все так же, не поворачивая головы. — Тяжелый взгляд, который ложиться на плечи, как Храмовая гора. Он ничего не ответил. Только выпрямился, расправил плечи, сверкнул золотом маски в лучах солнца. — Чего вам нужно от меня? — опасливо спросила Сидзиро. И не столько его опасалась, сколько собственных слов, которые капитан шиноби мог и умел трактовать по-своему. — Мне?! — в голосе его играло живейшее удивление. Девочка опешила, широко распахнула глаза. Не она же устроила засаду посреди леса. — Не я ведь донимал Нацуму вопросами о том, о ком я говорить запретил. Сидзиро вспыхнула прежде, чем успела собраться с мыслями. Наивно полагала, что никто не услышит их тихого, доверительного разговора. Ошиблась. Уши есть не только у стен, но и у неба. Не зря Нацума упирался так долго и не желал говорить несмотря на все ее уговоры. Она прикусила губу и смолчала. Командир шиноби окинул ее взглядом, в прорезях маски сверкнули серые глаза. Кивнул головой, одобряя. Чем меньше слов, тем больше толка — только так и считали шиноби. Нет смысла тратить время на тех, кто расточает пыл пустой болтовней. И такой Сидзиро казаться не хотела. — Мы оба знаем, что не по собственной прихоти ты суешь нос не в свои дела, — продолжил шиноби после короткой заминки. Прожигал ее взглядом, точно вазу из мутного горного хрусталя, угадывая что внутри. — Что делаешь ты это ради Конан, и по ее наущению. Что же сама она не проявила интерес? — Знала, что ей не ответят. — Не ответят, — согласился шиноби и плечи его опали, будто сошла лавина с верхушки заснеженной горы. — Но это значительно повысило бы ее в моих глазах. Шисуи-сан нам больше чем брат или отец. Он — человек особый. Он дал нам новую жизнь, право на нее, когда родные матери выбросили подыхать в грязи, среди дикого зверья, в логовах Демонов. Он спас нас всех. И мы храним ему верность, как долг за подаренный шанс. Следовало ли Конан поступить так же? Сидзиро молчала. Она не хотела задавать вопросы и пропускала слухи мимо ушей. Конан стала единственным другом для нее в Джихи и за его пределами. А слухи были жестоки. Били хлестко, наотмашь. Вынести их Сидзиро не могла, но знала, что толика правды была и в них. Ведь Конан плакала, когда думала, что ее никто не видит. Болезнь Микото-самы сделала Конан заложницей ее комнат. И чем дольше времени она проводила там, тем меньше в ней оставалось от прежней себя. И все, что могла сделать Сидзиро — найти для нее спасение. — Молчишь, — сказал он утвердительно. Кивнул головой, словно ничего другого и не ожидал. — Вот и я промолчу. Я не выдаю прощений, не в моей власти. Шиноби шагнул назад, а Сидзиро поняла, что в слухах больше правды, чем она думала. И Шиноби знают многим больше. Ей сделалось дурно, но девочка стерпела. — Но, как Шисуи-сан? Это-то я могу знать? — в ее голосе сохранилась холодная решимость, а глаза жгли злые слезы. Злость на мир, на его несовершенство, на его боль. Командир шиноби не стал издеваться над ней в этот раз, хотя, как полагала девочка, непременно должен был это сделать. — Хорошо, — коротко пояснил он. — Вполне жив и здоров, для того, кого давно сочли мертвым. Порыв теплого весеннего ветра всколыхнул тонкие ветви, усыпанные набухающей зеленью почек. Разметал волосы Сидзиро, поднял пыль под ногами. И унес с собой видение шиноби, оставив голос его висеть острием гильотины на ветру. *** — Еще раз! Дуновение легкого ветерка уносило прочь едкий дым и запах паленой плоти. Крыса пищала, кружила по клетке из металлических прутьев, искала укрытия. Хвост ее обгорел, стал черным, как древесный уголь. От несчастного огарка в воздух поднималась тонкая струйка черного дыма, разнося за собой вонь куда большую, чем произведенный эффект. Саске устало отер ладони о штанины, почерневшие от запекшейся крови. Тоскливо взглянул на крысу, ерзающую внутри клетки. С самого рассвета молодой Райто пытался испепелить тварь особыми кандзи на крови, но только и выходило, что пустить дым, да сноп искр. Крыса пищала, но оставалась жива. Чем раздражала Саске. Он с удовольствием придушил бы назойливого грызуна собственными руками, а потом сообщил бы Соноину, что справился с задачей. Но Храмовник всегда был рядом и следил, слишком внимательно, чем хотел молодой Райто. Это вовсе не весело, как казалось мальчику неделю назад, когда Соноину, без стука, вошел в его покои и чуть не застал Саске за очередной попыткой сбежать через окно. И Саске больших трудов стоило придумать достойную отговорку, свешенным с подоконника ногам. Соноину, впрочем, будто ничего не заметил или знал все уже давно, допытываться Саске не стал. Его обрадовало и взбудоражило предложение Храмовника. Саске был никудышным Райто, это понимал даже он. К двенадцати годам шаринган — символ благосклонности Идзанами, у него продолжал крепко спать. И, пусть мальчик не сомневался в истинности своего предназначения, сомнения закрадывались в голову и мешали спать ночами. Не то чтобы Саске уж сильно переживал. Ему хватало поводов, чтобы гордиться собой. Мальчик тешил свое, несомненно раздутое самолюбие, измываясь над лучшим и единственным другом. Узумаки Наруто был неуклюжим, глуповатым и слишком простым, чтобы тягаться с изощренной логикой выращенного в стенах Джихи Саске. Поэтому и глотал пыль от его ног, волочась где-то позади. Но то, что предложил Соноину, стало для Саске вожделеннее никчемных побед. Это долг отца, пояснил Соноину, Шизукана-самы, обучить своего сына всему, что положено уметь Райто. И Фугаку сделал это для Итачи, обманувшись ослепившей его Тьмой. Ями с малых лет приручал кровь рода и слышал ее, как собственные мысли. Саске же науку объяснить было некому. Посему, именно на Соноину пала такая честь. И вот уже неделю, на рассвете, без выходных, Саске пытался спалить проклятую крысу! И с каждой неудачей ненавидел тварь все больше и больше. Он отвернулся от грызуна и вышел из отсыпанного песком круга. Соноину опасался, что вспыхнувший на крови огонь спалит и весь Джихи, но, видимо, напрасно. Опустил руки в большую, покрытую золотом и инкрустированную сапфирами чашу. Тщательно вымыл ладони в прохладной родниковой воде. Стер запекшуюся, обгорелую кровь. А потом опустил руки в другую чашу, как две капли воды похожую на первую, но инкрустированную рубинами — наполненную кровью. Кровью рода Учиха — Длани Богов. Разумеется, себе кровь Саске не пускал и Соноину строго запретил даже думать об этом. Чашу наполняли побочные, начиная с пятой, ветви клана. Те, кого даже Учиха считали слугами среди своих же. Божественной воли в их крови было мало, но достаточно. И Соноину настаивал, чтобы Райто учился использовать те крупицы Света, что есть в их крови. Ведь не мог же он всякий раз проливать свою собственную кровь! Так и погибнуть недолго от кровопотери. Но Саске был уверен, что с собственной кровью давно справился бы с заданием и извлек из крови яркое, крепкое пламя. Но не спорил. Окунул руки в вязкую кровь, погрузив до самых запястий, будто количество крови могло компенсировать ее качество, и вернулся в круг. Крыса смотрела на него бусинками глаз, мерзких до отвращения. Мальчик вытянул руки, ладонями вперед, закрыл глаза и попытался сосредоточиться. — Представь огонь. Его тепло. Его неудержимость. Услышь его рев. И Саске слышал. Под тихие нашептывания Соноину, слышал гул зарождающегося, будто мотылек, внутреннего огня. Он приятно грел ладони и искрил на пальцах слабыми всполохами. — Хорошо. Теперь — кандзи. Повинуясь приказу, не раскрывая глаз, мальчик сунул палей в прорези между прутьями, ткнул в грызуна. Расчертил, капающей с пальца кровью широкие линии знака. Крыса извернулась, пискнула. В солнечных лучах опасно блеснули острые зубы. Животное готовилось атаковать, но, прежде чем крыса совершила выпад, Саске закончил знак и отступил в сторону, ни разу на нее не взглянув. Точно предвидел желания крысы. Опасные резцы клацнули в пустоту. — Хорошо, — снова подбодрил Соноину. — А теперь, зажги! Саске зажмурился сильнее. Юное лицо испещрили напряженные морщины. На лбу выступила пульсирующая вена, щеки покраснели от натуги. Мальчик скрипел зубами и бормотал что-то себе под нос. Он почувствовал, как тепло в его ладони сомкнулось до размеров крошечной точки, удлинилось, тонкой нитью потянулось к знаку крови. Огненная нить звенела в воздухе, плясала в солнечных лучах, но не горела. Песок под ногами мальчика пришел зашевелился, ожил, заструился по кругу, поднимая вверх мелкую свою пыль. И уже через миг окружил ею мальчика, словно щитом, накалился и покраснел от сдерживаемого жара. «Сейчас»! — Решил Саске и открыл глаза. Окружающий мальчика песок вспыхнул, всего на короткий миг. Сконцентрировался в его глазах и полыхнул по тонкой нити к крысе, суетящейся в клетке. Грызун осознал свою участь, запищал истошно и надрывно, остервенело грыз прутья. Но проделать путь к спасению не сумел. Воздух разрезал хлопок и крысу засыпало снопом крупных, горящих искр. Как озлобленные пчелы, искры впились в плоть крысы. Та извилась, ужом, заметалась по песку, вцепилась зубами в собственный хвост. Серая шкурка ее оплавилась, загорелась от жара. Резко запахло паленой плотью. Острые жала-искры вгрызлись крысе в глаз. Зверюшка запищала отчаянней, упала на бок, дернула лапами и хвостом последний раз, и затихла мертвая. Саске смотрел на дохлую крысу с тайным ликованием. Нет, настоящего огня у него так и не вышло, но надоевший зверек все же сдох! А значит, хоть одну битву он выиграл. Противная крыса больше не будет пытаться цапнуть его за палец и пищать, сбивая с мысли. Следующим будет кролик, решил Саске. Эти смиренные пушистые комки не будут донимать его отвратительными звуками, да и густая шерсть должна схватиться быстрее. — Неплохо, — кашлянул за его спиной Соноину. — Но не достаточно. — Все дело в крови, — авторитетно заявил Саске. Тщательно выпирая руки. — Будь она получше, уже давно получилось бы. — Ваша правда, милостивый Райто, — главный Храмовник низко поклонился мальчику. Саске этого не увидел. Он приблизился к клетке с дохлой крысой, пнул металлические прутья ногой, сбил крышку. Крыса не шелохнулась, хотя мальчик и думал, что она притворяется. Противная тварь слишком долго сопротивлялась, чтобы у него не зародилось подозрений на ее коварный счет. Райто внимательно осмотрел бездыханное тельце. — Смотри, Обито. Крыса, совсем как ты! У нее тоже остался только один глаз. Соноину невпопад кашлянул в кулак, стерпел оскорбление, скрипя зубами. Промокнул выступившую мутную слезу на изуродованный глаз. — В самом деле, очень похоже, Райто-сама, — отозвался он, изображая на лице почтительное смирение. — Какая ирония судьбы. Огонь Учиха больно жжет. Он задумался о чем-то своем, машинально ощупывая изуродованную ужасным шрамом щеку. Но лицо оставалось непроницаемым. Саске и не подумал обратить на столь явный жест внимания. Мальчишке наскучили бесплодные попытки вызвать огонь, он скучал и зевал, широко раскрывая рот. Привычка, что мальчик перенял у своего безродного друга, за которую порой ругалась мать. Но сейчас ее не было рядом и молодой Райто мог позволить себе все, что хотел. Иной власти, кроме материнской, над ним не было. — Довольно на сегодня, — очнулся от своих мыслей Соноину. — Продолжим завтра, с новыми силами. Мальчик согласно кивнул и спешно направился в сторону крыльца Джихи. Его ждали другие занятия, куда более интересные. А Саске не знал забавы лучше, чем выставлять неудачником Узумаки Наруто. *** Гул во внутреннем дворе стих. Микото-сама задвинула ставень, с осторожным щелчком и отошла, наконец, от окна, в которое наблюдала за занятиями сына. Тонкие, белоснежные руки ее порхнули вдоль черного кимоно. Сплелись в подобие ласточкиного гнезда на груди. Она обернулась, свежая и искрящаяся, полная жизни и одухотворенности. Сверкнула базальтами глаз, искривила губы в улыбке. — Он будет великолепен, — с придыхание прошептала Хозяйка Джихи. — Мой сын будет великим Райто! Конан, все это время тенью следующая за хозяйкой, лишь склонила головы. Не в ее правилах и положениях указывать влиятельнейшей в Боода женщине на очевидные ошибки. Ей ли было не знать, что Итачи-сама освоил «заклятия» крови будучи еще малолетним ребенком. И много времени ему не потребовалось. Учителя и сейчас восторгались его успехами. Ныне признанному Ями достаточно было один раз увидеть, чтобы повторить безошибочно. Саске-сама же не отличался ни усидчивостью, ни внимательностью. А может и вовсе не осознавал значимость обучения. Скорее всего, мальчик относился к занятиям, как к игре — не больше. Ничего из этого хозяйке Конан не сказала. Помогла опуститься на низкий табурет, снять туфли. Ноги Микото-самы заметно распухли от проведенного у окна утра. Микото-сама самолично отстранила себя от мира. Не позволила зевакам заметить изменений в ней и пустить слухи. Сославшись на болезнь, Хозяйка Джихи заперлась в своих комнатах задолго до того, как округлившийся живот ее станет заметен всем. Теперь же сосредоточение новой жизни лишь слегка выпирало из-под плотного шелка кимоно. Конан, устроившись на коленях перед низким табуретом, растирала ноги Микото-самы. Пока сама Хозяйка Джихи занималась тем, что расчесывала свои длинные волосы и улаживала смоляные локоны в прическу. После окончания занятий с Райто-самой Соноину обязательно заглянет в ее покои и поведает обо всех успехах мальчика. Приукрасит, солжет, как всегда, чтобы вызвать у его матери ложную гордость и не объемлющую благодарность. А после попросит Конан помочь ему в очень важном деле. От одной только мысли об этом, девушку бросало в дрожь. Но Конан никогда не осмелилась подать вид перед Микото-самой. Хозяйка Джихи, вопреки расхожему мнению, глупой не была. Она давно поняла, что движет главным Храмовником. И какого результата добивается он лично для себя. Возможно, она закрыла бы глаза на поползновения Соноину прежде, но не теперь, когда носила под сердцем второго его ребенка. Весь коварный замысел Соноину оказался как на ладони перед ней в тот день, когда на свет появился их первенец — мальчик. Микото-сама вдруг четко увидела будущее свое, своего сына и этого незаконнорожденного ребенка. Все перспективы, что открывал он перед Храмовником — ввести грязную кровь в династию Наместников. Имея на руках этого младенца, Соноину мог признать Саске — Ями и сослать его в «Перевернутый Храм», как сделал однажды со старшим ее сыном. Все больше и больше Микото укреплялась в мысли, что заговор, о котором так много и громко говорили, который стали причиной смерти ее супруга Шизукана-самы, заточение Шисуи и начало вражды с шиноби. Пусть Микото и сама хотела последнего, теперь, с прошедшими годами, ни одно из принятых ею тогда решений не казалось женщине правильным. А еще беспокоило исчезновение Яи-химэ. Старуха словно сквозь землю провалилась. Попытки найти ее живой не увенчались успехом, но даже тела найти не удалось. Микото не придала этому значения раньше, теперь же ей всюду мерещилась рука Соноину. О, как глубоко заблуждалась она на его счет. Власть, что с таким упоением опьяняла ее, затуманивала разум… Власть, которую вложил ей в руки Соноину и сам же отобрал чуть позже. Незаметно. Она даже понять ничего не успела, а когда распахнула глаза — было уже поздно. Она породила на свет его сына. Того, кто займет место Саске, нарушит священные традиции Боода, рода Учиха и ее собственные притязания. Поэтому тогда, два года назад, когда на руки ей положили мягкий, окровавленный комок беззащитной плоти. И весь замысел храмовника стал понятен ей. Вглядываясь в лицо младенца, она не видела в нем ничего, кроме инструмента, чтобы низвергнуть ее с вершин власти. Чтобы лишить ее сына права на будущее. Чтобы опорочить весь роди наместников. И она возненавидела младенца. Прежде, чем он успел вскрикнуть, оповестив мир ос воем рождении, Микото-сама зажала новорожденному рот и нос. И держала, пока младенец не умер. А после бледная, обливающаяся потом, принимавшая роды повитуха, заплетающимся языком рассказывала Соноину о том, что шейку младенца опутала пуповина и ребенок умер, прежде чем она сумела ему помочь. Повитуха умерла, той же ночью. И никто не видела в этом злого рока или кары Божьей. Соноину не любил, когда ему приносили плохих вестей. Знал он, также, кто на самом деле повинен в смерти ребенка. Конан обтирала стопы Микото-самы, а Хозяйка Джихи смотрела поверх ее сгорбленной спины. Туда, где в темноте угла притаился, как призрак, человек в черной мантии. Адепт «Черного солнца», верный страж Соноину. Тенью он следовал за ней, куда бы Микото-сама не направился. Проверял питье и еду, чтобы женщина вдруг не вздумала отравиться. Микото-сама была узницей в собственном доме, в собственных комнатах. Но Соноину был глуп, если полагал, что эта мера удержит ее от решительных действий. Микото-сама была не одна, да и время позволяло. А для свершения великих дел у нее есть Конан. Верная и преданная, готовая взять на себя любую ответственность. *** В темноте все движется и живет по своим особым законам. Законам, никакого отношения к привычным не имеющим. И Итачи знал это, как никто другой. В мире, куда не проникал солнечный свет, где не колыхался, под дуновениями ветра, воздух, где не зудели назойливые комары… В мире, где царствует звенящая тишина смерти. Он научился жить по ее законам. Привык считать время ударами сердца. Привык опираться на память ног, не на глаза. В кромешной темноте они давно утратили своей значимости. Даже шаринган, священная реликвия клана Учиха, не играл здесь никакой роли. Он жил только кровью и сердцем, гоняющим эту кровь по венам. Его кровь отчаянно сопротивлялась Тьме, подкрадывающейся из темноты закоулков «Перевернутого Храма». Он чувствовал ее дыхание на своей коже, ее вой звучал у него в ушах, ее зловонье смердело в носу, а на языке оседала гниль. Но он не боялся Тьмы и ее Демонов. Не теперь, когда привык к ним и почти сроднился. Итачи, напротив, ощутил бы пустоту и одиночество, если бы однажды утром — или тем временем, которое его внутренние часы считали утром — вдруг не обнаружил бы Тьмы вокруг себя. Пожалуй, он счел бы равнодушие к своей персоне оскорбительным и затаил бы обиду. Но Тьма не давала ему повода оскорбиться и тщательно, маниакально, охраняла свой пост подле него. Теперь они сроднились, поделили темноту поровну, примирились. Но так было не всегда. Итачи хорошо помнил тот день, когда впервые увидел Демона. Смердящего злом исчадия Тьмы, порождения Хаоса и смерти. До того дня он слушал наставления отца, но не понимал их полностью. Тогда же понял. Это случилось в конце лета, когда в Джихи уже отгремели пышные празднества в честь младшего брата — Саске. Которого родила на свет его мать госпожа Микото. Впрочем, госпожу Микоту матерью своей он никогда не считал. Видел за всю жизнь не больше десятка раз, а говорил и того меньше. Но кроме отца у Итачи был еще Шисуи — верный брат, соратник, старший друг. Шисуи и придумал это, чтобы отвлечь мальчика. С малых лет Итачи учился держаться в седле. Сначала — пони, потом, очень быстро, почти через год, рослый жеребец. Черный, как любимая птица Итачи, с горящими расплавленным золотом глазами. Его звали Кадзе**, и молодой, на сильных, мускулистых ногах, жеребец полностью оправдывал свое имя. По бокам его растекались лоснящиеся под гладкой кожей мускулы и конь стрелой мчал вперед, соперничая с ветром. Мальчику нравилось скакать верхом. Ощущать, как порывы встречного воздуха хлещут по лицу, путаются в волосах, уносят прочь мысли и невзгоды. И этим лучшим лекарством от тоски воспользовался Шисуи. Они сбавили ход, когда конь Шисуи, заметно более старший и менее выносливый, чем Кадзе захрипел, тяжело упираясь на узловатые ноги. Вошли в леса Канто. Пожалуй, это был единственный раз, когда Итачи вошел в леса ради удовольствия. Граница Тьмы еще была далека от Боода. На три полета стрелы вглубь лесов, чем в день Прозрения, но ощутима уже тогда. Они пошли шагом, между деревьями, давая отдых лошадям и наездникам. Итачи старался не показывать этого, но изрядно запыхался. Шисуи, конечно, об этом знал, но тоже смолчал. И сам тяжело дышал, но тихо и осторожно. Распознать можно было только приглядевшись к высоко вздымающемуся нагруднику. Они продирались сквозь лес со скоростью улитки и молчали. Итачи ценил тишину Шисуи, его понимающее, поощряющее молчание. Мальчика слишком многому учили. Слишком многого требовали. Порой, у него не оставалось времени чтобы помолчать, ни о чем не думать, успокоиться. Шисуи мог дать ему все это и давал. Постоянно. Как только Итачи чувствовал в том нужду. Без единого слова или намека, только по взгляду, будто читал в них много большее, нежели требовалось. И в этой тишине, благодатной, необходимой, он вдруг услышал вой. Отчаянный, жесткий вой, провалившийся в чавкающий хрип. Шисуи бросил на него только один взгляд, приказал. Толкнул коня пятками в бока и рванул вперед. Туда, откуда пришел вой. Итачи приказа не послушал. Его слишком многому учили и требовали, чтобы оставаться в стороне. Мальчик, которому наречено спасти мир от Тьмы не имел права оставаться в стороне. Он не подгонял Кадзе, чуть ослабил поводья и конь сам, с нетерпеливым крапом, рванул вперед. Черной стрелой петляя между деревьями. Опередил Шисуи и первым вскочил на поляну. Мужчина лежал на земле. Скреб окровавленными пальцами по песку, пытался подняться, сбросить с себя черную, вязкую плоть. Бесформенной, растекшейся лужей чернело на нем извиваясь, как уж существо. Итачи никогда прежде не видел Демона, но зрелище поразило его до глубины души. Отвратительный монстр, напоминающим разом все известные формы жизни и совершенно не похожий ни на одну из них, с упоением вгрызался в глотку мужчины. Выжирал плоть, упивался горячей, свежей кровью. Мужчина хрипел. Кричать уже не мог. Силы покидали тело стремительно, помощи ждать было не откуда. Он еще видел Итачи, смотрел на мальчика затуманенными, закатывающимися глазами, но уже ничего не понимал. И только булькало глубоко в горле. Шисуи был уже близко. В проникающих сквозь листву и хвою солнечных бликах блестел его меч. Но тут Кадзе истошно заржал, затопал ногами, забил копытами, вырывая комья влажного песка. Мальчик пытался удержать коня, дернул удила, но Демон уже заметил. Оторвался от своей жертвы. В черноте бесформенной плоти блеснули белым светом глаза. Голова перетекла по черной луже, уставилась на них. Там, где раньше не было ничего, проступили щупальца и копыта. Со скоростью молнии демон бросился на коня. Мальчик натянул поводья, так что мундштук врезался в губы коня, рванул, уводя животной в сторону от прямого удара. Ушел бы, но перепуганный Кадзе запутался в длинных ногах и повалился на бок. В долю секунды Итачи понял, что последует дальше. Конь упадет на него, придавит своим весом. И, если не убьет сразу, то переломает все кости, пока отбрыкиваясь, встанет на ноги. Он не стал ждать неминуемого конца. Бросил поводья, выдернул ноги из стремян и отскочил в сторону. Упал на песок, взбороздил коленями и носом, разорвал ладони в кровь. Кадзе дико заржал. Слева мелькнула черная тень. Мальчик увидел ее только краем глаза, а потом его дернули за шкирку, и потянули вверх. Шисуи посадил мальчика перед собой на седло, всунул в руки поводья лошади. Сам вынул из ноже на голенище короткий кинжал. Меч уже давно был в его руке и шиноби не использовал его только потому, что боялся попасть по мальчику. Кадзе все же упал. Завалился на бок и бил копытами. Черная бесформенная тварь оплела его морду, заполнила рот и ноздри, душила коня. Глаза Кадзе налились кровью, вены полопались, язык по синел, а лоснящаяся шкура вспенилась гнойными пузырями. Шисуи соскочил с седла, перевернулся в воздухе, приземлился рядом с тварью. Итачи увел коня в сторону, чтобы не мешать. И не смотреть. Он только слышал, как чавкнуло лезвие по черной плоти, как брызнула по листьям зловонная кровь. А когда развернул коня, перед Шисуи остался лишь Кадзе. Конь хрипел, бился в судорогах. Из пасти его клоками валила пена, а черная порча Тьмы, точно змеи обвивала всю его грудь. Копошились под кожей. Вздымались и опадали, оставляя после себя смердящие, гниющие прогалины. Шисуи перебросил меч из руки в руку, перехватил удобнее рукоять. Мальчик сглотнул. Первым порывом хотел было остановить шиноби, но не стал. Понял, что конь обречен и жизнь ему не спасти. Шисуи замахнулся. Итачи отвел глаза. Под деревом, в луже крови, мочи и дерьма, копошился, булькая в горле человек. Его обезумевшие от боли и сокрой смерти глаза вылезли из орбит. Изо рта толчками пульсировала красная пена. Шисуи приблизился, вытер меч, сунул в ножны. Опустился над умирающим на одно колено и бегло окинул взглядом разорванную в клочья глотку и гортань. — Этого тоже не спасти, — подвел он итог. Но мальчик и так знал. Итачи старался не смотреть на предсмертные муки человека. Окидывал взглядом окружающие его предметы: корзину, палку, дудочку для дротиков. Типичный набор бедняка из Хинмин. Пришел в леса Канто, невзирая на риск, чтобы собрать грибов да разорить пару птичьих гнезд — накормить собственных детей. А поплатился жизнью. И тогда Итачи наконец осознал, какую цену требует жизнь, и какую ответственность возлагает на него. Если решился спасти весь мир, то спасай. А коли не смог, то и глаза отводить не смей. Этот мужик и Кадзе — его вина. Потому что был слаб и глуп, потому что ничего не смог сделать. Он не заметил, как затряслись руки, как стиснулись в кулаки пальцы, как по щекам потекли слезы. Заметил Шисуи. Метнул на него быстрый взгляд. — Отвернись! — мальчик не шелохнулся. Даже не услышал. — Итачи, слышишь?! Отвернись! Он вздрогнул, судорожно моргнул. Вперил тяжелый взгляд на шиноби. Шисуи выругался. — Отвернись, живо! — но Итачи не шевелился. В нем разом будто что-то оборвалось, треснуло, надломилось, а сам мальчик перестал чувствовать связь с собственным телом. Это и был страх. Первый и единственный страх в его маленькой жизни — бессилие. Шисуи подскочил на ноги, мощным толчком ног. Хватил его за плечи, тряхнул, оторвал от земли и почти бросил в седло коня. Шлепнул того по крупу, выругался снова. Конь резво сорвался с места, унося на себе маленького седока. Итачи не повернулся, не оттаял, не ожил… Ветер донес ему тихий, едва различимый в шелесте листвы одинокий вздох навсегда оборванного дыхания. Именно в тот день Итачи понял истинный смысл своего существования. И что именно от него зависит жизнь каждого человека в Боода. С того дня для Итачи началась совершенно иная, взрослая жизнь. Четыре года он провел среди учеников шиноби, изучая тайные, только им известные техники боя. Штудировал книги и летописи, хранящиеся среди множества свитков. Воссоздал историю Боода такой, какой она являлась на самом деле, а не тот красочный миф, что скармливали ему с малолетства. Взрослея, Итачи начал задаваться вопросами, которые даже его отцу, Шизукана-саме не могил прийти в голову. Вопросами опасными и рискованными. * Боккэн — деревянный учебный меч. ** Кадзе (на тот случай, если кто-то не знает) — ветер.