Граница Миров

Микото-сама остановилась и безвольно опустила руки. Шорох кимоно вторил ей, пытаясь унять дрожь. В покоях ее не успели навести должный порядок — разбитая мебель, разбросанные украшения на татами то и дело встречаются черные, засохшие следы пролитой крови. Из покоев вынесли пять тел, все они пришли поживиться золотом и драгоценными камнями Хозяйки. Стража убила всех. Как убивала и она. Не собственными рукам, а единым желанием. Женщину все еще трясло от страха и злости, от жажды мести. Она не чувствовала раскаянья за собственные поступки и слова. Но осознавала, что удержать народ не сможет. Ее презирали, хотя ничего презрительного Микото не совершала. Долгие годы она хранила облик супруга, подарила ему двух сыновей. А что получила? Сёдзи скрипнули за ее спиной, покосившиеся, слетевшие с пазов. Женщина коротко вздрогнула и повернулась. Багровая мантия, усталое, изуродованной жутким шрамом лицо Соноину показалось самым приветливым в мире. — Что вы делаете здесь? — осведомилась Микото-сама скорее для формы, нежели искренне интересуясь. Храмовник вошел внутрь. Захлопнул сёдзи. Из-за его спины виднелись застегнутые в латы стражники. — Всего лишь хотел удостовериться, что вам ничего не грозит. Она отвернулась. Слишком поспешно и резко. Отошла к окну, распахнула ставни. От излучины Накано змеей тянулись огни. Микото-сама прикусила нижнюю губу, досадливо хмуря лоб. — Они не считаются со мной! Думают, что я пустое место, — она смотрела в окно. Не отрывала черных глаз от тонкой линии движущихся огней. И выглядела уставшей. Не только от событий минувшего дня и борьбы за законное право, но и от самой жизни. — Они думают, я прощу? Пущу слезу по их мертвецам и растаю?! Я убью их всех!.. — Не нужно спешить, — Соноину оказался позади нее. Занятая своими мыслями женщина не успела заметить когда именно. Его почти бархатный голос коснулся ее кожи жарким, робким дыханием. Она ощутимо вздрогнула и ощутила его пальцы на собственных плечах. Соноину смотрел в открытое окно и, казалось, видел совсем иные картины. — Убивать легко, но тогда кто останется? Боода охватили горе и скорбь. В таком состоянии мыслить они не в силах. Прости им маленькую вольность и они останутся благодарны до конца своих дней. — Я видела их благодарность, не далее, чем сегодня утром! — запротестовала Микото. Она боялась за сына. Не могла допустить, чтобы Саске грозила опасность. Обито усмехнулся, опустил голову ей на плечо. — Откуда этим людям знать, что скрывается за холодной маской Хозяйки Джихи. Они слепы. Им не ведомо, через что пришлось пройти этой женщине. Годы одиночества и горьких слез. Шизукана-сама бросил тебя одну, стоило получить сына. Никто не знает, каких трудов мне стоило вернуть его в супружескую спальню, — от каждого его слова сердце Микото-самы замирало. Разумеется, кто как ни верный Пес осведомлен о семейной жизни Шизукана-самы. Фугаку всегда ставил интересы Боода превыше собственных и ее интересов. Микото-сама весьма удивилась, когда спустя четыре года после рождения первенца, отобранного у нее таким непочтительным методом, Наместник, ни с тот, ни с его, изъявил желание разделить с ней постель вновь. И не покинул, до тех пор, пока Микото не узнала, что ждет второго ребенка. Больше Шизукана-самы в ее покоях не было никогда. Фугаку выполнил свой супружеский долг. Так, во всяком случае, считал он сам. Уважение и власть, которые пришли в руки Микото-самы после замужества, на поверку оказались пустым звуком. Никто на всем свете не был так одинок, как Микото-сама в золотой клетке древних стен Джихи. — Чего ты хочешь, Обито? — Жизнь в интригах приучила Микото-саму не верить никому. Тем более главному Храмовнику. Когда-то он любил ее, но от прежнего Обито ничего не осталось, кроме озлобленности и презрения. Нос его уперся в затылок женщины и Соноину с шумом втянул ее аромат, стискивая плечи женщины. Великой, сильной, но всего лишь женщины, покладистой, при должном обращении. Обито лучше всех знал, чего желала она больше всего — быть слабой, беззащитной, ранимой. Иметь возможность спрятаться за широкой грудью. Все это Фугаку счел лишним, но не Обито. Он чувствовал, как дрожат ее руки. Слышал сбивчивое дыхание, перемежающееся с томным придыханием. Она слишком долго была одна. — Вопрос в том, что я могу дать, — протянул Соноину. Женщина таяла в его руках, растекалась податливым пластилином. Шизукана-сама мертв и ей больше нет нужды заботиться о его облике. Она сама себе Хозяйка. Горячий шепот Обито заполнил ее уши. — Все, что захочешь, Микото. Боода положу к твоим ногам! Заставлю их целовать следы твоих ног! Молить тебя пуще Богов. Я сделаю тебя самой великой женщиной за всю историю мира! Только позволь. Она вздохнула, судорожно сглотнула ком перехвативший горло. Пальцы Соноину крепче сжали ее плечи. Раскалили кожу, подняли из глубины заледенелой души потерянный жар. И прежде чем она успела что-либо ответить, Обито развернул ее к себе. Скользнул взглядом по распахнувшимся глазам и впился в мягкие губы. Как коршун в теплую плоть несчастного зайца. Треск шелка воспаленно стучал в восках, а потом грудь Микото-самы обдало ночной прохладой. Он отстранился, посмотрел на нее жадно, хищно. От взгляда этого ее жаром. Не приятным теплом из распаленного очага, а остервенелым, лихорадочным, внушающим страх. Глаза Обито застыли на ее голой, высокой груди, часто вздымающейся от дыхания. Он знал, чего хочет эта женщина и был готов дать. *** В темноте яблоневого сада Джихи Обито уже поджидали. Это была опасная встреча и, не менее, опасную игру он затевал. Но выбора не оставалось. Если отступиться сейчас, все труды и приготовления насмарку. Из темноты к нему шагнула фигура, наглухо укрытая от посторонних глаз. Под капюшоном зияла чернота лица. Кивнула заинтересованно, покосившись на освещенный тысячами огней Джихи. — Все складывается как нельзя лучше. Она подчинилась, а значит, и Боода скоро падет к нашим ногам! Обито не верил, что сам говорил эти слова. Он ожидал от Микото большего сопротивления, как тогда, девять лет назад. Не существовало в Боода более влиятельного человека, чем Соноину. Правая рука Наместника, главный Храмовник… Он не знал себе конкурентов. Он был велик. Но Микото не пожелала его тогда. Хранила верность супругу, давно забывшему о ее существовании. Фугаку позволял супруге утопать в слезах по сыну, но не позволял видеть его. Худшее из наказаний для матери. Но Обито и тогда принял ее сторону. Заставил Фугаку вспомнить о жене. Принудил и ей подарить ребенка. Не откажи Микото ему тогда, Саске был бы его сыном! Но даже так, он приведет избранного им Райто к величайшей власти! В кустах хрустнула ветка. Слишком резко, искусственно, напряженно. Будто кто-то нарочно сломал ее. Соноину бросился к кустам. Никто не должен был знать о его планах и связях. Особенно о культе Черного Солнца. Обито раздвинул ветки, но никого не увидел, только изломанный хворост. *** Сидзиро кусала губы. Конан пребольно рвала ее косу частым гребнем. После нескольких часов проведенных в убежище летучих мышей, волосы Сидзиро заполонили вши. Сидзиро всегда гордилась своими волосами и мыла их часто, не позволяя завестись всякой живности. Их семья вообще была весьма чистоплотна. Но теперь… Усилия Конан не приносили должного результата. И, как бы горько не было, волосы придется остричь налысо. С другой стороны Сидзиро понимала, что волосы лишь малая плата. Она могла умереть. Демоны разорвали бы ее на части, если бы ни он. Сидзиро просидела в мышином помете до самого вечера. Боялась пошевелиться и слишком высунуть голову. Страх ее утих только когда явился шиноби. Тот самый, что носил маску оскаленного волка. В тот момент Сидзиро не поверила бы никому иному, да и шиноби пришлось непросто убедить ее в своей истинности. Девочка, наверное, так и не вылезла бы из своего укрытия, если бы не твердая уверенность, вложенная в ее разум чувствами Итачи-самы — Демонов нет! Только ему Сидзиро верила безоговорочно. Только его слушала так внимательно. Выбравшись из пещеры, шиноби представился, как и обещал, если выживет. Звали его Нацума и он был немногим старше самой Сидзиро. Мальчик охотно поделился вестями. В подробностях поведал обо всем, что случилось в Иши: и о полчищах Демонов, и о крылатой твари, и о стае, невесть откуда взявшихся, пламенеющих огнем черных воронов. Главное, что они смогли одержать победу и изгнать Тьму. Сидзиро только кивала. О своем чудесном спасении предпочла смолчать. И откуда взялась стая воронов тоже утаила. Не по собственной воле. Того требовал Итачи-сама. Некоторое время они молчали, когда все слова закончились. А потом, Нацума вдруг рассмеялся. Задористо, живо. Голос его эхом разлетелся вокруг, наполнив густые леса, заставив птиц сорваться с ветвей. Сидзиро вперила на него удивленный взгляд. — Прости, — вскинул руки мальчик-шиноби. — Я никак не могу забыть твой кинжал перед собственным носом. Это было, — он очертил рукой круг, несколько раз, подбирая слово, — неожиданно. Сидзиро изумилась, расширила глаза и залилась густым румянцем. Опустила голову. — Прости… — Нет, нет! — мальчишка рассмеялся снова. — Ничего такого. Ты спасла мне жизнь. У тебя тяжелая рука, но удар не поставлен. Я мог бы… Он не договорил. Сидзиро вскинула голову. Глаза ее вспыхнули предвкушением и легким недоверием. — Правда?! — мальчишка кивнул. — Любой человек должен уметь защитить себя! — деловито протянул он и снова рассмеялся. — Так говорит Шисуи-сан. Я с ним согласен. Приходи в додзё на рассвете, я покажу тебе пару приемов. Сидзиро охотно закивала. Губы ее расплылись в довольной улыбке и только усилием воли она сдержала порыв обнять мальчика. Нацума, видя ее мытарства, снова рассмеялся. Он смеялся легко, уже отпустив боль утраты братьев и радуясь тому, что прочие остались живы. Минувший день вырвал с корнями все светлое в душах, но не посеял Тьмы. Поэтому Нацума смеялся. — Надо же, девочка влекущая Тьму, — прошептал он, хихикая. Сидзиро надула щеки. Хотела возразить, но мальчик опустил руку ей на спину. Трехпалая черная лапа ожила под его прикосновением. Зашевелилась, словно черви под кожей. От неприятного ощущения девочку передернуло и она проглотила все слова. Нацума был прав: она принадлежит Тьме. Никогда охотник не отпустит дичь, если его стрела впилась в плоть. Он будет идти по кровавому следу, читать заплетающиеся следы, но найдет раненого зверя. Так и Тьма искала ее, не желая отступать от намеченной цели.  — Приходи на рассвете. — Повторил Нацума и ушел, растворившись в тенях. Сидзиро в предвкушении смотрела ему в след и тайно мечтала научиться скользить по теням так, как это делали шиноби. Конан взяла ножницы и с досадой посмотрела на Сидзиро. — Придется остричь волосы, — с сожалением предупредила она. Сидзиро пожала плечами, легко и непринужденно. — Это всего лишь волосы. Они отрастут снова. — Отрастут, — согласилась Конан, но лицо ее сохранило отпечаток тягостной мысли, которую она все не решалась высказать. Сидзиро не обратила внимание. Все ее мысли занимал веселящийся шиноби. Девочка живо представила, как Нацума будет смеяться над ее лысой головой утром. — Сидзиро, — Конан все же решилась. Она не отрывала глаз от работы. Под хрустящим звуком ножниц опадали на пол длинные черные пряди. — Нам нужно поговорить. О том, что случилось сегодня. Всякая веселость тут же оставила девочку и она вмиг посерьезнела. Что имела в виду Конан? Сидзиро боялась даже предположить, что она обо всем догадалась. Ведь тогда тайны не сохранить. — Я видела кое-что в твоем лице, — продолжила Конан не поднимая на девочку глаз. — Точнее, кое-кого. И это была не ты, Сидзиро. Конан ждала от Сидзиро хоть одного слова, но девочка молчала. Опустила голову и сопела, как от быстрой ходьбы. Девушка отрезала очередную прядь и отложила ножницы. Присела перед девочкой на колени, заглянула в глаза. — Ты можешь верить мне, Сидзиро. Я не предам, — заверила она. Сидзиро подняла на девушку глаза, шумно шмыгнула носом и насупилась. — Я не могу, — губы ее разлипались, точно нехотя. — Не потому что не доверяю тебе, просто… Это не моя тайна. Я лишь случайно узнала ее… — Я понимаю, — Конан приветливо улыбнулась и сжала тонкие девичьи пальцы. — Просто хочу, чтобы ты знала: я на твоей стороне. Сидзиро кивнула. Девочка знала, что могла доверить Конан все, что угодно. Но не от ее желания зависела дальнейшая судьба. Отголосками чувств и предчувствий, девочка осознавала всю ответственность за свою тайну. Нет, она не была особенной, вовсе нет. На ее месте мог оказаться кто угодно, или вообще никто. Ей повезло прикоснуться к истории. Но время ее еще не настало. А когда наступит — не все доживут. Может и ее земной путь оборвется, так и не показав Сидзиро чем все закончится. И чем крепче Сидзиро будет держать язык за зубами, тем больше жизней сможет сохранить. Больше они не заговаривали об этом. Конан тоже понимала, насколько опасно обладание этой тайной. Девушка только закончила обрезать волосы Сидзиро, когда двери в бани растворились. На пороге, из облаков пара, выступили тяжелые фигуры, убранные в доспехи, с алебардами наперевес — Храмовая стража. Ножницы выпали из рук девушки, а Сидзиро сжалась на маленьком табурете. Угрожающие фигуры качнулись, расступаясь. Между них протиснулся невысокий человек, в простом хаори, с красными птицами на рукавах. — Меченая, — он выкинул руку вперед, указывая пальцем на сжавшуюся на стуле Сидзиро. — Пойдешь с нами! У девочки от изумления открылся рот. Выходит, стража узнала, что Тьма напала из-за нее и теперь девочку подвергнут пыткам, чтобы установить связь с Тьмой. Ее обуял страх, холодными когтями вгрызающийся в легкие. Она сжалась сильнее, стиснула кулачки. «Не бойся», — где-то глубоко внутри, словно второй голос, трепыхался обрывок мысли. Она с трудом проглотила ком в горле. Конан загородила девочку собой, скрыла от глаз. — Я Хаюми Конан, доверенное лицо Микото-самы! И Сидзиро тоже в ее свите. Вы не имеете права… — Меченая пойдет с нами, — повторил, видимо, начальник. — Приказ Соноину, с позволения Микото-самы! Девушка ахнула, хотела что-то возразить, но Сидзиро положила руку ей на плечо. — Не нужно, — попросила она, уже не боясь. Она была не одна, чужая воля и уверенность толкали девочку вперед. Он присмотрит за ней, Итачи-сама. Не позволит случиться ужасному, пока не настанет время. Конан удивленно посмотрела на нее, раздумывая. Недовольно поджала губы, но кивнула. Подняла ножницы и остригла последнюю прядь, оставив голову Сидзиро совершенно лысой. Девочка соскользнула с табурета, поправила штанишки и плотнее запахнула курточку. Некогда красивое кимоно пришлось выбросить, так изорвалось. С самого первого дня в Джихи Сидзиро знала, что настанет этот день. День, когда она узнает, чего же от нее хотят. Не бывало такого, чтобы бедняка приласкали без умысла, да еще меченого Тьмой. Девочка приблизилась к стражникам, твердо смотря тем в широкие, раскрасневшиеся лица. Один хотел, было, подтолкнуть девочку древком своей алебарды, но начальник остановил его, шикнув: — Сломается еще, а нам головой отвечать! Сидзиро скосила глаза, взглянула на Конан, мысленно прощаясь. Не верила, что когда-нибудь увидит девушку снова. У нее был долг и путь, который девочке предстояло пройти, чтобы спасти Боода и жителей в нем. Это бремя она не могла делить ни с кем, даже с Конан. *** На Боода давно опустилась ночь. Черная, непроглядная, как сама Тьма. Застилала глаза и скрывала тропки. Стражники, вместе с Сидзиро, пробирались почти на ощупь. Ни в одном из домов нижних от Кьюден кварталов не горел свет. Боода будто вымер. И только внизу, у самой излучины реки Накано, нервно подергивало пламя свечей. После побоища минувшего дня, Микото-сама так и не сменила гнев на милость. Каждого горожанина, павшего в Иши, велено было признать предателем. Павших Микото-сама приказала свалить в общую яму и оставить там гнить. Падали — соответствующая смерть! Родственники убитых рассудили иначе. Едва сумерки упали на Боода, потянулись очереди к канаве, выбирать родных мертвецов. В Боода тела сжигали с тех самых времен, как разорвались ворота между мирами и Тьма хлынула из них. Любила нечисть поднимать покойников из могил. Однажды зомби чуть не разрушили Боода до основания. С тех пор покой, прошедшие мирской путь, обретали в пламени погребальных костров. Но этой ночью старые традиции отринули. Тихо, точно воры, горожане рыли могилы, подальше от глаз стражи и хозяйки Джихи, желая хоть так воздать должное дорогим покойникам. Ветер доносил с берега плач и стоны убитых горем женщин, но тихий, будто случайно вырвавшийся. Боода скорбел этой ночью и прятал свои огни. Серая, монолитная, гладкая пика остроконечной башни выпрыгнула из-за края высокой скалы. Верхние окошки ее тускло светились высоко в небе, выше верхушек многовековых сосен, раскинувшихся у подножья. Говорили, что еще во времена битв Богов эта башня служила маяком. А бурная, приносящая жизнь Накано была целым океаном. Так это или нет, Сидзиро не знала. Слухи переходили из уст в уста и обрастали бахромой лжи, витиеватой и красноречивой, призванной превратить любое сказание в сказку. Но то было в прошлом. Теперь же эту башню, отгороженную от Боода густым лесом, использовали иначе. В ней содержали одержимых Демонами. Демоны иссушали разум и после очищения далеко не каждый приходил в себя. Здесь же держали и Куро-сан, лишившуюся рассудка. По доброй воле никто в башню не ходил, только стража, да лекари. Тем более удивительно, что Сидзиро вели именно в нее. Девочка успела много раз пожалеть, что позволила вывести себя из Джихи. Она могла сбежать и сейчас, но боялась. Темная ночь, траурные стоны и стража, с тяжелым боевым оружием — весомая сила против ее тощих, израненных ног. Нет, убежать она не успела бы, а получить новые раны хотела и того меньше. Но страх рос в груди, копился, ширился, как снежный ком, грозил раздавить девочку под собой. Сидзиро судорожно сглотнула, когда стражники остановились у массивных, похожих на острые клыки монстра ворот. Тяжелая рука в чешуйчатых латах постучала. Звук раздался такой, точно колотили в пустое ведро, но громче в тысячи раз. Сидзиро поморщилась и скрипнула зубами. Начальник стражи опустил руку ей на плечо и сжал. Будто именно теперь девочка могла дать деру. Его твердые пальцы впились в плоть, жалобно скрипнула ключица. Девочка зашипела. — Тише, — шикнул на нее мужчина и подтащил к воротам. Как раз в тот момент, когда в их скалящейся пасти растворилось маленькое окошко. Настолько крохотное, что виднелся в нем только один глаз. — По поручению Соноину, доставили меченую! Стражник за воротами что-то пробубнил, но слов разобрать не удалось и щелкнул затвором. Ворота, со скрипучим, натужным звуком поползли вверх. Не долго. Оторвались от земли на полтора метра и застыли. Даже Сидзиро пришлось пригнуть голову, чтобы пройти. Огромные стражники и вовсе, едва не на четвереньках протиснулись в щель. Но никто не сказал ни слова, о радушном приеме. Внутренний двор девочка осмотреть не успела. Слепили ярко горящие факелы и костры. Девочку быстро протащили по каменному двору и втолкнули в криво висящие на петлях двери. Сидзиро тут же споткнулась о ступени, чуть не упала, зашаталась. Девочка искренне не понимала, чем заслужила тычки и уколы. Она вела себя примерно, даже слишком. Но стражники, будто все человеческое им было чуждо, то и дело норовили причинить ей боль и унизить. Она смолчала и на этот раз, прекрасно понимая, что слова не дадут положительного эффект. Молча поднялась по худой лестнице на самый верх. В скромно украшенных покоях ярко горел очаг. Желтые всполохи пламени лизали стены и гранитные плиты пола у очага. Посреди большой залы стоял, ломящийся от кушаний стол. Стулья небрежно расставлены вокруг, ковер скатан в углу. Сидзиро огляделась. И никого не нашла, кроме мужчины у очага. Он был высок и худ, с подтянутым, рельефным и совершенно голым торсом. Верх рясы, сотканной из грубого холста ручной работы он сбросил с плеч. Бледное лицо горело в желтом свете пламени очага. Волосы аккуратно зачесаны назад. Он не смотрел на девочку, склонившись над склянками и вязанками. Деловито и скоро перебирал травы, отрывал цветки или листья, растирал в каменной ступе. Ссыпал порциями в высокий кубок. В котле кипела вода. И Сидзиро поняла, что мужчина варит снадобья. Девочка уже собиралась заговорить с ним, когда двери растворились и в залу вошел Соноину собственной персоной. Его красная мантия в свете пламени казалась багряной от крови. На лице главного храмовника играла приятная улыбка, но девочку коробило, как от холода. Его единственный глаз цепко смотрел на нее. — Приветствую дитя, — девочка прижала руки к груди и попятилась. Широко распахнутые глаза горели паническим светом. Соноину остановился и ухмыльнулся. — Не бойся. Тебе не причинят зла. Он держал руки так, чтобы девочка могла их видеть. Но были еще стражники. Словно статуи застыли они вдоль стены, преградив путь к двери. Сидзиро понимала, что желай ее убить, давно бы это сделали. Что девочка могла противопоставить взрослым мужчинам? Но куда больше пугало ее оказаться запертой в башне, с лишенными рассудка пленниками. Соноину улыбнулся снова, прошел вглубь залы и остановился у стола. Оторвал ягодку винограда, сунул в рот, прожевал и сплюнул косточки на пол. — Угощайся. Ты, наверное, проголодалась? — ноги девочки точно одеревенели от страха, а в горло не протиснулся бы и маленький кусочек. Она только судорожно сглотнула и не тронулась с места. Соноину покивал головой и ухмыльнулся. Точно ждал ее упрямства. — Тогда выпей. В его голосе звучал четкий приказ. И, повинуясь ему, со своего места поднялась полуголый человек, протянул девочке кубок и смотрел долгим, выжидающим взглядом. Сидзиро поняла: все ради этого. Она могла вылить предложение питье, могла разбить кубок, но ничего не добилась бы. Ее не выпустят, даже если девочка станет умолять. Соноину добьется своего. Ее руки дрожали, когда она подносили кубок к губам, но Сидзиро выпила все, до последней капли. Соноину проверил бокал, деловито кивнул головой и предложил девочке стул. — Присядь, — сам расположился напротив, закинув ногу на ногу. Полы его мантии кровавой рекой растеклись по каменным плитам пола. Единственный глаз сверлил в девочке дыру. — Ты знаешь, зачем ты здесь, Сидзиро? — Потому что не умерла, когда должна была, — девочка ответила с нотой вопроса в голосе. Не была уверенна, но что еще храмовнику от нее нужно? Соноину кивнул, откинулся на высокую спинку стула. — Это одна из причин. И даже не самая главная. Но я удивлен, что ты озвучила ее, — он усмехнулся и покосился на мужчину в рясе. Тот даже не взглянула на храмовника. Вернулся к своему месту у очага и продолжил перебирать травы. — Выходит, не так ты и глупа, как кажешься. Девочка насупила брови, опустила глаза. Смотреть на Соноину у нее не было ни малейшего желания. Все во внешности храмовника отталкивало девочку. — Я родилась в Хинмин и знаю, что кого-то вроде меня не станут содержать по доброте душевной, — буркнула она. Соноину рассмеялся, не ожидал таких слов от девочки. Его грудь задергалась, как в предсмертных судорогах, а с губ сорвалось утробное кваканье. — Какая прыть! — Сидзиро метнула ему взгляд, колючий, острый. Соноину перестал смеяться и подался вперед. Лицо его было серьезным и злым. — Не смотри так, Сидзиро. На твоем лице написано все, что ты думаешь, а мысли твои неприятны. Я не враг тебе, потому дам совет: людям, обладающим должным влиянием и властью, не нравится, когда на них так смотрят. Сидзиро опустила глаза, но не повиновалась. Чужая воля в ее сознании подсказала, что так поступить правильно и нужно сейчас. Злить Соноину не стоит, с таким врагом не совладать. Храмовник кивнул и откинулся на стул. Вид покорной девочки ему нравился больше. — Вернемся к делу, — продолжил он спокойно. — Знаешь ли ты, для чего существует Боода? Девочка открыла, было, рот, но поняла, что ее ни о чем не спрашивали. Вопрос был риторическим и если и нуждался в ответе, то только самого Соноину. — Охранять границу миров, — продолжил храмовник. Сидзиро смотрела на него из-под опущенных ресниц. Старалась уловить знак опасности, подготовиться к встрече с неминуемым. Но чем? — Тысячелетия назад полотно мироздания разорвалось, позволив Тьме проникнуть в наш мир. Но когда именно это случилось? Когда люди возомнили себя настолько сильными и самостоятельными, что перестали нуждаться в Богах! И они наказали нас… Ты скажешь, что этого не может быть. Что Боги хранят нас. Разумеется, ты скажешь именно это, ведь я учил вас говорить так. Но истина в том, что наш мир лишь крошечная коробка с игрушками среди тысяч прочих. Ничем не приметная и давно надоевшая коробка. Ты скажешь, что Изанами дала нам сил, противостоять Тьме. Я же скажу, что она изощренно пошутила. Мы молим Богов о милости, о священной крови, о силе справиться с Тьмой. Но сил всегда недостаточно. Нам не избавиться от скверны, как бы мы не пытались. Однажды силы иссякнут полностью и Тьма поглотит этот мир. Один из тысяч миров, крошечную точку на холсте. Боги даже не заметят этого. Ты скажешь, что Боги заботятся о нас, но истина в том, что Боги безумны! Они давно утратили Свет. Они кровожадны, пуще Тьмы. Я знаю это. Я говорю с ними. Но что же тогда Тьма? Кто нарек ее злом и скверной? Безумные Боги?! Тьма существовала с начала времен. До Света, до Богов. Тьма — сущая, великая сила рождения. И как любую силу, Тьму можно подчинить. Сидзиро не поднимала глаз на Соноину, но с каждым его словом уверялась в безумие храмовника. Только человек утративший рассудок способен говорить такие вещи. Что он задумал и зачем ему Сидзиро? Эти вопросы интересовали не только ее, но и скрепленного с ней воедино Итачи-саму. Отголосками его чувств Сидзиро понимала, что мальчик удивлен и обескуражен не меньше нее. А еще, будто его разум пробивается к ней сквозь толщу воды. Внезапно на девочку нахлынуло одеревенение. Руки и ноги отяжелели, не слушались. Голова безвольно упала на грудь. С губ сорвались слова, хотя она и не собиралась ничего говорить. — Тьма не подчинится, никогда! — Пусть так, — отмахнулся храмовник. Его голос странным образом убаюкивал девочку. Страх ушел. Мысли стали пусты и ленивы. — Ничего же не случится, если мы попробуем, верно? — Девочка скосила на него глаза, прищурилась, стараясь разглядеть. Соноину улыбался. — Ты еще не поняла, Сидзиро? Люди больше не будут нуждаться в милости Богов. Мы подчиним себе Тьму! И сами уподобимся Богам! И ты нам поможешь в этом… Девочка ничего не успела подумать или сказать. Глаза ее сомкнулись сами собой, а отяжелевшая голова безвольно упала на грудь. Морок застлал глаза и потушил свет мира. *** Две огромные черные птицы смотрели на Сидзиро со своего насеста — крючковатой острой палки окаменевшего дерева. Сверкали холодным блеском бусинок глаз и, казалось, ехидно посмеивались над муками девочки. Она подняла затуманенный взгляд на своих стражей. Попыталась вспомнить, что же с ней случилось. Но черная пелена поглотила все воспоминания. Сидзиро утопала в серой безысходности, окружавшего ее коробом вытесанного гранита. За насестом птиц поднимались до самого потолка массивные, из красного дерева, створчатые двери, покрытые черными лаком и золотым узором кандзи-печатей. Больше ничего. Девочка попыталась подняться, уперлась ладонями в гладкие, холодные плиты пола. Локти дрогнули, подогнулись и она плашмя упала на пол. Птицы-соглядатаи шумно захлопали крыльями и закричали, пронзительно, тяжко. Двери со скрипом распахнулись, узкая полоса света ослепила глаза. Девочка зажмурилась. В голове царил морок, кружил разум, путал мысли. Из полосы света, точно из молока вынырнула фигура: расправленные плечи, гордая осанка, багряной плащ до самых пят. Сидзиро так и не поняла, кто это мог быть и зачем. Фигура приблизилась. Звук его шагов отражался от стен, как удар барабана, заставил девочку вздрагивать всякий раз. Склонился над девочкой, вздернул ее голову за подбородок. Подернутые пеленой глаза смотрели слепо и пусто. В таких глазах может найти отражения самая глубокая из Бездн мироздания. Время пришло… Твердая рука схватила ее за шиворот и потащила по каменному полу. Сидзиро не сопротивлялась. Тщедушное тело ее обмякло и не слушалось. Руки повисли вдоль туловища, как плети. Она вздернула голову — все, на что была способна, но ничего не увидела, кроме далекой черноты гранитного потолка. Наконец ее втащили в комнату, где ярко горел очаг и свечи вдоль стен и под потолком. От их тепла кровь прилила к щекам, а от густой копоти сперло дыхание. Сидзиро едва сдержалась, чтобы не закашлять. Кто знал, чего от нее хотели. Ее грубо бросили на пол. И оставили. Девочка поднялась, не без труда, подобрала ноги, оглядела себя: колени сбиты, ладони стерты в кровь. С другой стороны скрипнула дверь, уверенно и гордо. В комнату вошли стражники, числом пять, в черных хламидах с капюшонами на головах. Вооруженные алебардами и луками. Острия их пик упирались в спину старой женщины, совсем седой, с трясущимися руками и скрюченной фигурой. Но шла она гордо, как владычица Боода. Сидзиро смотрела на старуху и будто не видела ее. Все происходящее казалось сном. Средоточием кошмара — не реальностью. От дальней стены отделилась фигура, вынырнула из тени ярко горящих факелов и шагнула к старухе. Длинная мантия скребла пол. Тот же человек, что притащил ее сюда. И теперь девочка узнала его — Соноину, лицо которого было вымазано пеплом, серое и будто мертвое. Вот почему она не узнала его раньше. Главный Храмовник направился к старухе. Та вскинула голову, расправила плечи. — Боги не простят тебе содеянного, — заговорила она твердо и решительно. Лицо Храмовника растянулось в ехидной усмешке. — Я сам решу, что скажут Боги. Я давно не нуждаюсь в их наставлениях, — он остановился, звук его замиравших шагов напомнил девочке звук остановившегося сердца. По спине ее пробежал липкий холод и забрался костлявыми пальцами страха под кожу. Она еще не осознавала, свидетелем какой картины может стать, но боялась до ужаса. Соноину развел в стороны полы своей мантии. — Твое время вышло, старая карга. Ты достаточно пожила и сослужишь услугу своей смертью мне. — Будь ты проклят! — в сердцах выплюнула старуха. Соноину запрокинул голову назад и зычно рассмеялся. — Когда я стану Богом, подниму тебя с того света, и убью… снова! — хватил старуху за ворот длинного кимоно и дернул. Женщина не устояла на ногах, рухнула на колени. Кости ее громко клацнули о твердый пол. Сидзиро решила, что старуха переломала себе коленные чашечки. Соноину отошел от своей жертвы. Освободив простор для другого человека. Его тело было наполовину голым, тугие мышцы вздувались прутами под гладкой кожей. Лицо и торс изукрашены буллой и черной краской, делая его похожим на ожившего скелета, а волосы, как и лицо Соноину, вымазаны пеплом. Это был тот же человек, что давал питье Сидзиро. Но сейчас он производил куда худшее впечатление. Девочка оглядела его внимательно и залу, и только теперь заметила, что пол комнаты усыпан пеплом. Странные символы виднелись в каждом углу и возле очага: треугольник, вписанный в идеальный круг — культ Черного Солнца! Поклонники Тьмы и ее рыцаря смерти Джашина. Приносящего эпидемии, голод, катастрофы и прочие события, уносящие множества жизней. О культе Черного Солнца говорили шепотом, еще не зная, что же это на самом деле. Культ не причинял вреда, таился по темным углам и древним подземельям. Однако патрули шиноби и охраны то и дело натыкались на следы недавно проведенных ритуалов — жертвоприношений: скелеты животных и птиц, разлитая в замысловатом узоре кровь, следы огня. И Соноину связался с ними?! Старая женщина выпрямилась, перед лицом неминуемой гибели Глаза ее смотрели решительно и гордо. В руках палача топор — наконечник весело блестел во всполохах пламени. — У тебя есть последнее слово, Яи-химэ? — злорадно поинтересовался Соноину. Сидзиро вздрогнула от этого имени и вперила глаза в женщину. Хранительницу свитков клана Учиха она никогда не видела, но и представить не могла, что встретит вот так. Женщина не ответила, даже не взглянула в его сторону. — Быть посему! Палач еще не успел подойти достаточно близко. Яи-химэ поднялась на одной ноге и тут же взвыла от боли. Стражник, видимо решил, что старуха пытается сбежать. Наконечник его алебарды пронзил ногу женщины. Кровь разлилась черной рекой по серому граниту. Стиснув зубы, женщина опустила голову, согнулась еще ниже, силясь перетерпеть боль. Этим палач и воспользовался. Его топор призрачно сверкнул, описал молниеносный круг и обрушился на беззащитную шею женщины. Хрустнули кости, влажно чавкнула плоть, кровь брызнула во все стороны. Лицо и торс палача сделались красными. В лицо Сидзиро ударило горячим и влажным, на глаза набежала кровавая пелена. Только через миг девочка поняла, что кричит в голос, пытаясь стереть с лица кровь Яи-химэ. Соноину появился перед лицом девочки, отдернул ее руки. Посмотрел сурово и строго. — Время пришло, — его голос хрипел от нетерпения и предвосхищения. — Откроем врата! Он что-то говорил, быстро, нараспев. Сидзиро слов не понимала, но ощущала холод поднимающийся из глубины души. Совсем как тот, что сковал ее в памятный день, когда она должна была умереть. Холод Тьмы, в котором не выжить ничему живому. Руки Соноину с черными, как уголь пальцами тянулись к ее лицу. Проникли в глаза, раздвигая глазницы и втолкнулись в голову, вытеснили разум и сознание. Сидзиро вдруг почувствовала, что падает в бескрайнюю бездну, из которой нет выхода. И эта бездна источала лютую, способную убить ненависть. Тьма окружила девочку со всех сторон, — с наружи и изнутри, — черными щупальцами пульсирующей мощи. Качала на волнах гниющей серы, застилала глаза видениями прошлого и будущего. Сидзиро не успевала смотреть на них. Само ее естество будто распадалось под натиском Тьмы, а та не пыталась убить ее, не пыталась раздавить… Тьма проникала во все уголки души и тела, путала мысли, стирала разум до сияющей чистоты, сводила с ума. Погружала в черный омут забвения и безумия, заставляя позабыть самого себя. Девочка все больше и больше погружалась в бездну Тьмы, уже не узнавая рук и ног, самого своего существования. Она разложилась на составные части, истлела. И когда ее разум был готов полностью исчезнуть из реального мира, Тьма вдруг взорвалась ослепительно яркой вспышкой. Девочка зажмурилась от яркого света, а из груди выбило весь воздух. Она задохнулась на миг, судорожно хватанула воздух раскрытым ртом… Сумерки приближающейся ночи стелились по земле подобно клубам густого тумана. Сидзиро огляделась и поняла, что оказалась во внутреннем дворе Джихи. Яблоневый сад по правую руку, благоухал. Белоснежные цветки робким снегом сбрасывали лепестки. Девочка была не одна. Слившись с тенью, у каменной кладки разрушенного веками забора притаился человек в длинной мантии. Лицо его зияло черной вмятиной под наброшенным на голову капюшоном. Сидзиро не знала, кто это, но от одного взгляда холод застыл в крови. Она юркнула в ближайшие кусты, боясь, что соглядатай ночи заметит ее. Зашуршали листья и ветки, спорхнула, устроившаяся на ночлег иволга. И как только девочка сокрылась от глаз, из дверей Джихи вышел Соноину. Льющийся из окон свет падал на полы его длинного плаща цвета крови. И сам он казался бледным и вымотанным. Человек в тени вышел ему навстречу, остановился в шаге, замер, как статуя. — Все складывается как нельзя лучше, — послышался легкий, шелестящий шепот Соноину. — Она подчинилась, а значит, и Боода скоро падет к нашим ногам! Говорил он торжественно и девочка догадалась, что речь шла о Микото-саме. Но у нее и секундочки не было, чтобы удивиться. Ветка предательски хрустнула под ее пальцами и Соноину обернулся. Встрепенулся, устремил яростный взгляд в укрывающие Сидзиро кусты. Бросился к ней, как хищная птица. Девочка сжалась в клубок, проглотила рвущийся из горла крик. Крепко зажмурилась и… Открыла глаза. Тусклый свет блеклого солнца осторожно заглянул в прикрытое занавесками оконце. Но и его едва различимые лучи заслонила голова. Не без труда Сидзиро разглядела озадаченное лицо Конан, белые стены и потолок, поддерживаемый тяжелыми деревянными балками. Конан улыбалась, не скрывая облегчения. — Очнулась. Слава Богам! — Где я? — мысли девочки все еще путались. Она помнила, как выходила из Джихи ночью, в сопровождении стражников, но потом… Точно туман заволок воспоминания, скрыв от нее. — В лазарете, — охотно пояснила Конан. Она переместилась, присела на край футона рядом с девочкой. Потрепала ее по руке. — Тебя наши стражники, возле ворот Джихи. Без чувств. И доставили сюда. Цунаде-сама сказала, что ты сильно ударилась головой. Сидзиро подняла руку, коснулась дрожащими, изможденными пальцами головы. Ощутила прикосновение к шершавым бинтам и тупую, тягучую боль. — Ты помнишь, что случилось? — Девочка только покачала головой. Где-то глубоко внутри бились тревога и страх, но не могла вспомнить причину. Конан вздохнула. Только теперь Сидзиро заметила у нее темные круги под глазами. Подруга не спала всю ночь, переживая за ее судьбу, а она не могла даже объяснить, где была. Сёдзи с тихим шуршанием разъехались в стороны, явив взорам двух девочек высокую, широкоплечую женщину. Светлые волосы мягкими прядями обрамляли ее круглое лицо. Теплые карие глаза смотрели жестко и властно. Тяжелая грудь высоко вздымалась. Главная лекарка Джихи пользовалась влиянием не меньшим, чем Микото-сама, а может и большим. Из-под ее волшебных рук восставали даже мертвые. Не существовало болезни или раны, исцелить которую она не сумела бы. Но за умения Цунаде-самы приходилось платить большую цену. Такие средства имели немногие и Сидзиро повезло оказаться в свите Микото-самы. Лекарка остановилась возле ее футона и бросила такой взгляд, что Сидзиро тут же ощутила насколько нежелательным гостем была. — Очнулась, — между тем констатировала лекарка. Ее карие глаза прожигали в Сидзиро огромные дыры. Девочка натянула одеяло до самого подбородка в тщетной надежде укрыться. — Значит, жить будешь. Тут к тебе гости… Девочка перевела взгляд с лекарки на Конан, но та только пожала плечами. Цунаде-сама щелкнула пальцами и сёдзи растворились снова, будто подчиняясь ее желаниям. На пороге стоял мальчик. Лицо его, благоговейное и светлое будто искрилось от внутреннего света. Непослушные волосы упали на глаза, а губы кривила неуклюжая улыбка. — Нацума?! — удивилась Сидзиро и завозилась, пытаясь подняться. Цунаде-сама удержала ее одним только взглядом и буркнула: — Я не разрешала вставать! От ее тона девочка безвольно упала назад. Шиноби прошел внутрь. Маска оскалившегося волка болталась на поясе и тихо шлепала, ударяясь об ногу мальчика. Конан многозначительно посмотрела на девочку и, захихикав в кулак, поспешила оставить их одних. — Я позже зайду. Только шорох шелка ее кимоно выдал движение. Сидхиро смотрела на Нацуму и никак не могла понять: для чего он пришел. Цунаде-сама больше не интересовалась Сидзиро. За ширмами, отделяя их друг от друга, находились и другие больные и раненые. Всем им требовалась ее помощь и внимание. Но казалось, что девочка и мальчик-шиноби остались одни во всем мире. — Прости, я опоздала на урок, — заговорила Сидзиро, когда, наконец, обрела дар речи. Других причин она не могла отыскать. Нацума только улыбнулся и покачал головой. — Нет. Не извиняйся. Я и сам не пришел, — мальчик поднял на нее глаза и они вспыхнули яркими всполохами. — Хозяйка Джихи послала за нами ранним утром. Так что… — он запнулся, шумно переводя дыхание. Выдавать свои секреты шиноби не хотел, да и не имел права. Сидзиро не настаивала. — Микото-сама позволила командиру встретиться с Шисуи-саном. Он заговорил, когда Сидзиро уже перестала ждать ответ. Лицо мальчика просияло. Имя Шисуи-сана удивительным образом воздействовало на каждого шиноби. Они любили его больше, чем дети способны любить родную мать. Да и не оставалось больше никого. — Вот как, — девочка не сдержала улыбки. — Я рада. — Да, — мальчик снова кивнул головой. — Командир сказал, что все случилось, как ты и говорила. И позволил обучать тебя. — Улыбка вдруг пропала с его лица. В глубине устремленных на нее глаз, Сидзиро увидела темные отражения, бездонные глубины боли и тоски. — Всем нам будет спокойнее, если ты сможешь постоять за себя. Приходи в додзё, как поправишься. Он ушел, оставив после себя легкое дуновение ветерка. Скользнул в тени и исчез с глаз. Сидзиро еще несколько минут смотрела на то место, где был мальчик. Нацума другом ей не был и никогда не станет. Им движет та же расчетливость, что позволяет шиноби раз за разом одерживать победу над Тьмой и ее Демонами. Минувшим днем погибло много шиноби. Посмертные их тени все еще таились в глубине глаз Нацумы. И все потому, что Тьма послала Демонов за ней. Сидзиро не должна больше подвергать опасности других. А что было бы, если бы рядом с ней в тот момент оказался не целый отряд шиноби, а единственная Конан?! Такой потери девочка не вынесла бы. Внезапно ей захотелось уснуть и больше не просыпаться. Никогда.