Граница Миров

Обратный путь до Джихи был долгим. Разговор с командиром шиноби отнял больше времени, чем рассчитывала Сидзиро. И, когда она достигла изукрашенных золотом ворот Иши, солнце стояло уже над горизонтом. Это могло значить только одно — она должна поспешить. Сбоку, от главного входа в Дом Богов послышались громкие голоса и Сидзиро бросилась к ближайшим кустам можжевельника, низко прижав голову к земле, чтобы укрыться от посторонних глаз. Опоздание — малая из бед, но если кто-то узнает, что она покидала Джихи без разрешения девочку ждала куда более серьезная кара. Никто не должен был увидеть ее здесь, тем более они. Трое мужчин в черных монашеских рясах с глубоко надвинутыми на лицо капюшонами, подпоясанные красными кушаками, символами Соноину, вышли из главных дверей. Их зычные голоса эхом разлетались по пустой Храмовой площади, на которой искрился золотом песок. Они шли вперед, медленно, чинно, словно прогуливаясь, но глаза цепко следили вокруг. Даже с надвинутыми глубоко капюшонами девочка знала, что лица этих мужчин выбелены пеплом последователи культа «Черного Солнца». Это их Соноину привел на смену храмовой стражи и части стражи Джихи. Покои Микото-самы охранять дозволялось только этим суровым монахам с пеплом на лице. Поклонники тринадцатого рыцаря Тьмы, что могли делать они в Иши? Мужчины подошли к статуи Богини Изанами, потускневшей после погрома случившегося в Иши четыре года назад. Копоть пожарища стерли с прекрасной статуи, но эмаль на ее поверхности растрескалась, а тонкие листы золота растеклись неаккуратными волнами. Драгоценные камни в глазах Богини все еще блестели, но теперь выглядели безжизненными и пустыми. Не радовали лик Богини и прихожане, не приносили подношений в ее честь. Простой люд опасался последователей культа и сторонился и их, и Иши. Мужчины остановились у подножия статуи и, что-то негромко обсудив, наклонились, чтобы поднять тяжелый, судя по виду их сгорбленных спин, мешок. Молча они поволокли его прочь, оставляя на песке глубокую рытвину. Никто не знал точно, чем занимаются последователи «Черного Солнца» в храме, но иногда были слышны жуткие завывания, а в особо темные ночи в Иши не гасли огни до самого рассвета и песок вокруг статуи Богини всегда был черным. Дождавшись, когда темные монахи скрылись из виду за тяжелыми воротами амбара, девочка выбралась из своего укрытия и поспешила вверх по склону, туда, где в восходящих лучах солнца искрилась золотая крыша Джихи. Девочка опоздала и вбежала в комнату послушниц в самый последний момент. Другие девушки, уже одетые и при чесанные, выстроившись возле дверей цепочкой, собирались уходить. — Где ты была?! — тут же набросились на нее подруги. Их недовольные лица, искривление презрением и ненавистью уставились на нее. За четыре года Сидзиро так и не смогла сыскать их расположения, да и не старалась. Слишком много происходило в ее жизни, чтобы оставалось время еще на что-то. Единственным другом, как и прежде, оставалась Конан, но из-за болезни Микото-самы она вынуждена была постоянно находиться в ее покоях, оставляя Сидзиро одну в этом осином гнезде. — Ты снова опоздала, Сидзиро, и это плохо кончится! — наступила на нее Аяна, так и не простившая, что когда-то Шисуи-сан заметил девочку, не ее. — Из-за тебя пострадаем мы все, дрянь! Резко и неожиданно Аяна ударил девочку по лицу. Голова Сидзиро метнулась в сторону, зубы клацнули и девочка нечаянно прикусила щеку. Рот наполнил солоноватый вкус крови. Никто не ожидал, что Аяна ударит девочку и тихий ропот недоумения пронесся по рядку девушек, как легкий ветерок по луговой траве. Но в этом рокоте не было неодобрения, напротив, казалось все девушки не могли взять в толк, отчего им раньше не пришло в голову бить Сидзиро за опоздания. Они ненавидели ее, считали, что ей слишком многое сходит с рук, но знали бы они только, как сильно заблуждались. Сидзиро ничего не ответила обидчице, только прижала ладонь к пылающей щеке и смотрела на нее большими, удивленными глазами. — Если Микото-сама накажет нас из-за твоего опоздания, — продолжала Аяна. Голос ее дрожал. Она сама испугалась того, что сделал. — Я выдерну все волосы на твоей голове! Ты пожалеешь, что на свет родилась, ясно?! Она снова хотела ударить девочку, замахнулась, но тут сёдзи с тихим хрустом разъехались в стороны и на пороге девичей спальни появилась Конан. Бледное лицо девушки выражало серьезность и настороженность, но в глазах пылал тоска. Аяна замерла, опустила руку с таким жестом, будто поправляла волосы. А Сидзиро так и стояла, прислонив ладонь к щеке, цепенея от направленной на нее злости. Конан взглянула на нее, потом на Аяну и сразу все поняла. Взгляд ее потемнел. — Что происходит? Ваши крики слышны от покоев Микото-самы! Девушки молчали, только горели глаза, перебегая от одного лица к другому. Сидзиро тоже молчала, не хотела наживать себе еще больших неприятностей, ябедничая. Она легко могла дать отпор Аяне и любой другой из прислужниц, Нацума хорошо научил ее, но не стала бы выдавать связей с шиноби. В Джихи такие сношения опасны, не только для девочки. Конан мазнула по ней глазами, все поняла без слов. — Идите, — сказала она не отрывая взгляда от Сидзиро. Хотела услышать ответ на свой вопрос. — Займитесь своими обязанностями. Микото-сама ждать не будет. Девушки, ободренные тем, что выволочки не последует, шурша шелком вытекли в коридор и двинулись в сторону покоев хозяйки Джихи. — А ты, — продолжала Конан так, чтобы услышать мог каждый желающий, — вымойся и приведи себя в порядок. Присоединишься к остальным после утреннего туалета Микото-самы! От девочки и правда разило потом, дорожной пылью. В волосах, отросших только до плеч торчали иглы можжевельника, в котором ей пришлось искать укрытия. — Как прикажете, — пролепетала она в ответ, низко склонив голову. Конан открыла рот, собираясь сказать что-то еще, но не стала. Поспешила догнать ушедших послушниц. Не хватало еще, чтобы они устроили перебранку у дверей комнат Микото-самы. Последнее время хозяйка Джихи не отличалась терпением. Сидзиро осталась одна, собрала в охапку одеяния прислужницы и поспешила исполнить приказ Конан — посетить ванную комнату. *** Прислужницы, с поникшими головами, сидели на коленях вдоль стены в гостиной покоев Микото-самы. Основное действо происходило за дверью, в спальне, куда допускалась только Конан, да темный монах, теперь наблюдавший за ними из темного угла комнаты. И только горящие из-под капюшона глаза выдавали в нем живого человека. Адепт «Черного Солнца» и главный вдохновитель культа. Говорили, что однажды он заблудился в лесах Канто и попал во Тьму. Но Тьма не убила его, как убивала все живое одним только дуновением своих зловонных испарений, а позволила пройти сквозь себя. Это путешествие было долгим, настолько, что адепт культа поседел и состарился. И когда он почти превратился в трухлявую развалину перед ним предстал тринадцатый рыцарь Тьмы — Джашин. Что показал ему Джашин, никто до подлинно не знал, но эти картины не внушали надежды. Джашин заверил человека, что только в нем его спасение и позволил вернуться. Адепт очнулся в лесу и о путешествие во Тьму напоминали только седые, как первый снег волосы. Но с тех пор он точно знал, что следует делать. Его учение разрослось и только последователям культа открывалась великая тайна видений будущего, дарованных Джашином. А теперь служил надзирателем за Хозяйкой Джихи. Его острый взгляд пугал и прислужницы Микото-самы боялись поднять на него глаза. Конан заканчивала утренний туалет Микото-самы, укладывала длинные волосы, пропитанные ароматными маслами, тонкими гирляндами вокруг ее утонченного бледного лица. Золото и драгоценные камни в ее прическе горели в утренних лучах солнца, заполняющих комнату через открытое окно, но хозяйка Джихи видела только лицо своей верной помощницы. — Послушай, — этот разговор Микото-сама планировала уже некоторое время, тщательно подбирая слова и время, но все еще боялась надавить слишком сильно. Ей пора начать действовать, если она хочет сохранить свою власть, а, может, и жизнь. Но даже тщательно выверенный разговор мог все испортить. Конан оторвалась от своей работы, но глаз на Хозяйку Джихи не подняла. — Я знаю, что Соноину благоволит тебе. Конан ничего не ответила, только густо покраснела, до кончиков волос и опустила голову еще ниже. О постыдной тайне ей говорить не хотелось. Тем более не хотелось, чтобы об этом узнала Микото-сама. Но у девушки не было власти противостоять поползновениям Храмовника. С такими, как она власть имущие не считались, одним словом — вещь. И гнев Микото-самы был бы понятен. Вот только Хозяйка Джихи и не думала злиться. — Не волнуйся. Я все понимаю и сочувствую тебе, — голос ее звучал ласково и участливо, а губы тронула нежная улыбка. Конан вздрогнула и подняла глаза в отражение зеркала. Женщина одарила ее мягким взглядом и повернулась. — Мы обе, только игрушки в его руках. Правда, сорвавшаяся с губ Микото-самы окутала девушку теплом, как руки матери. Она так долго была одна в своем горе и унижении, не находя поддержки, не имея возможности излить свою боль, что участие к ней Микото-самы стало подобно чуду, Божественному промыслу. Губы девушки затряслись и, не удержав слез, она разрыдалась, упав на колени перед женщиной. Микото-сама положила руки ей на голову и осторожно гладила, пока та не успокоилась и не утихла. — Мы лишь игрушки в его руках, — продолжила она, уверенная, что девушка расслышит каждое ее слово. — От меня он ждет дитя, что проложит ему путь к власти. От тебя… Она замолчала, оценивающе посмотрела на Конан. Что именно обещал Соноину ее служанке, женщина не знала, но гадать не пришлось. Конан, тронутая участием к ее судьбе сказала сама. — Шисуи-сана, — в голосе ее стояли слезы, снова навернувшиеся на глаза. — Его свободу. Губы Микото-самы искривились, как будто она съела незрелую хурму, а теплый, лучистый взгляд охладел. Шисуи… Она успела забыть о нем, как о давно решенной проблеме и вот это имя снова воскресало в ее памяти. Но так даже лучше. Она совершила ошибку, списав его со счетов и в итоге могла потерять все. Если бы ей только хватило терпения и мудрости. Ей никогда не пришлось бы сражаться с собственным народом, заручись она поддержкой Шисуи и шиноби раньше. Теперь поздно корить себя. Пришло время исправлять ошибки, как не претило ей это решение. — Ты ведь понимаешь, что Соноину никогда не исполнит своего обещания, — сказала она, ища взглядом глаза Конан. Ей казалось, что девушка будет куда сговорчивей, если она проявит к ней материнское участие, которого Конан почти не знала. Конан всхлипнула. Догадывалась сама, но верить не хотела. И вот теперь, осторожными словами Микото-самы рушилась последняя надежда. Она никогда не увидит любимого, как бы низко она не пала. — Я могла бы, — осторожно произнесла Микото-сама и Конан замерла, почувствовала, как сердце пропустило удар, не желая мешать услышать. — Будь у меня власть, но я узница в своем же дворце. Пленница там, где должна править. Мои решения ничего не значат и Соноину все решает по-своему. Слова давались Микото-саме легко, тем более, что это была правда. Со смертью их первого ребенка Соноину не принимал ее всерьез, будто был ее супругом и Наместником. Микото-сама не раз приходилась в неистовство, но добилась лишь того, что к ней приставили шпионов из культа «Черного Солнца», мерзких богохульников, оскверняющих все, чему семья Учиха должна служить. — Если бы я только могла обрести свободу, — задумчиво протянула женщина не отрывая взгляд от лица Конан. В широко раскрытых глазах прислужницы читалось почтение и благоговение. Неисчерпаемая любовь к той, что дала надежду. Главные слова произнесены и оставалось только ждать решения девушки. Но то, что она решится, Микото-сама знала наперед. Победоносная улыбка расплылась на ее губах. Она вернет себе свободу! *** Сидзиро старательно, до красноты натирала свое тощее тельце грубой циновкой, вместе с грязью смывая и воспоминания о холодном приеме девушек-прислужниц. Девочка часто сталкивалась с их холодность и презрением, но до рукоприкладства дошло впервые. Прикушенная щека распухла припухла и болела. Толи еще будет, когда девушки поймут, что Сидзиро не станет отвечать и отбиваться. Девочке ничего не стоило дать отпор, перехватить руку Аяны, заломить ей за спину и толкнуть. Но тогда не избежать вопросов и многие сразу поймут, где она пропадает до восхода солнца. Нацума хорошо натренировал ее за четыре года упорного труда, вот только пользоваться своим умением девочка не могла. По крайней мере не с людьми. В банях Джихи было жарко. Пар от множества чанов, с кипящей в них водой поднимался густым облаком к потолку и оседал на коже крупными каплями. Сидзиро забралась в самую крошечную бадью, чтобы не тратить много воды. Главный банщик обязательно устроит девочку выволочку, если она потратит кипятка больше, чем дозволено. Прислужницы принимали ванну вечером, и только господа — утром. Объяснить, что она делал здесь и почему, Сидзиро не смогла бы. В бадье уютно укачивала ее уставшее тело горячая вода. Пары окутывали голову девочку подобно туману, тяжелили ее, наливали свинцом веки. Два раза в неделю девочка оказывалась в таком положении, как сейчас. Бессонная ночь в казематах Соноину, где он творил с ней что-то, чего девочка вспомнить не могла, но чувствовала себя после этих ночей непомерно усталой. А потом занятия с Нацумой. Держаться на ногах ей помогали только упорство, вера в необходимость своего предназначения и молодость. Будь она немногим старше, всего на пять — шесть лет, Сидзиро ни за что не справилась бы. Но даже молодость не могла защитить ее от смертельной усталость, наполняющей девочку изо дня в день, будто ей было не пятнадцать лет, а много больше и эпохи ее прожитой жизни давно отцвели. Она не помнила, как уснула, но когда поняла это, обещала себе, что вздремнет всего на пару минут. Ей снился странный сон. Это был один из тех дней, когда старший брат, еще до того, как он умер, брал ее с собой разорять птичьи гнезда в начале лета. Леса Канто, видимые ею во сне еще дышали свободой от Тьмы, четыре года назад вставшей стеной на дальнем берегу Накано, еще наполняли голоса птиц, зверей, насекомых. В воздухе пахло сладкой землей, прелой листвой и острой хвоей. Солнце пробивалось сквозь листья густых крон изумрудными лучами, как сквозь толщу воды. Сидзиро с братом несколько часов ходили по лесам, но так и не нашли, того, что искали. Птицы в этом лесу точно отказались от своего ритуала приносить в мир новых птиц и гнезд не вили. Во всяком случае, им на глаза не попалось ни одного. Комары и мошки тучей летали над головой девочки и жалили, больно, от духоты спертого воздуха подлеска она взмокла, капли пота стекали по ее шее на спину и девочку передергивало. Ее мучил голод, в животе громко и недовольно урчало. От усталости подгибались ноги. Брат подгонял ее вперед. Не только Сидзиро хотела есть, но и вся ее семья. Они не могли вернуться ни с чем. Наконец они увидели гнездо. Одним своим боком оно опиралось на толстый ствол сухого, мертвого дерева с тяжелыми узловатыми ветками. — Ну, вперед, — улыбался брат. Он всегда улыбался, прищурив глаза, если хотел пошутить. Но девочке смешно не было. Мертвое дерево пугало ее своей чернотой и старостью. Будто нечто страшное таилось в ее сухих ветвях. Однако ее семья ждет на ужин яйца и ничего другого у них не будет. Девочка лезла по иссушенному стволу дерева, втискивая пальцы в глубокие щели. Кора под ее пальцами трещала, откалывалась и с глухим, как камни звуком осыпалась на землю. Чем дольше она лезла, тем дальше оказывалась земля, но гнездо не приближалось. Сидзиро совсем выбилась из сил, когда ухватилась дрожащей рукой за край гнезда, точно боясь, что оно исчезнет. Перевалилась через край и упала в наполненное перьями и ароматными травами гнездо. Оно было гораздо больше, чем казалось снизу и девочка полностью исчезла в нем. Хозяйки гнезда нигде не было видно, а в гнезде оказалось всего одно яйцо. Размером с голову взрослого человека, с синей скорлупой. Сидзиро никогда не видела ничего подобного и, повинуясь порыву детского любопытства, взяла его в руки. От ее прикосновения по скорлупе яйца побежала сеть трещинок, отвалился кусочек скорлупы, один, затем еще. Сидзиро, онемев от страха и интереса наблюдала за тем, как из яйца вылупливалось что-то. Уголок рта, нос, глаз… Наконец девочка узнала, что видит под скорлупой яйца, точнее кого. Конан! Это ее голову запечатали в скорлупу: посиневшие губы, бледное лицо, закатившиеся глаза. Сидзиро держала в руках мертвую голову подруги. С гортанным криком девочка отбросила голову прочь и та исчезла, перевалившись через край гнезда и устремившись вниз. Девочка проснулась, задыхаясь ужасом, расплескивая воду из бадьи по полу. Ей потребовалось немало времени, чтобы убедить себя в нереальности сновидения. И все же, прежде чем проснуться, Сидзиро увидела кое-что еще. Птицу — огромную, черную. Круглые бусины глаз мерцали алыми всполохами и из них катились кровавые слезы. Выскочив из бадьи девочка быстро убрала расплесканную воду, оделась и побежала к покоям Микото-самы, надеясь, что не опоздала. Она не сомневалась, сон предвещал страшное — смерть Конан, единственной подруги. Сидзиро не хотела даже думать, что станет с ней самой, если Конан перестанет защищать ее. Другие девушки изведут ее, сделав и без того не сладкую жизнь еще более невыносимой. Но о себе Сидзиро не думала. Она получила предостережение, дарованное птицей во сне. Интуитивно девочка догадывалась кому она могла принадлежать, но вслух не произнесла. Однако он приглядывал за ней и теперь, когда, казалось бы, Сидзиро уже не нуждалась в помощи. Итачи-сама. Стайка девушек-прислужниц вышла из покоев Микото-самы и Сидзиро присоединилась к ним, заняв место в конце шеренги. С ее волос все еще капала вода и по спине расползалось темное пятно. Аяна увидела ее и сверкнула глазами. — Явилась, — едва слышно произнесла она, но другие девушки услышали и подхватили. Их возбужденные голоса заполнили коридор. — Только и знает, что отлынивать. Сидзиро прикусила губу. Аяна никогда не утруждала себя работой слишком сильно, но Сидзиро все равно была виновата. Следом за прислужницами вышла и Конан. Лицо ее было бледнее обычного и имело такое выражение, точно она собиралась принять самое ужасное решение в своей жизни. Вид ее напугал Сидзиро. Девочка дернулась было к подруге, но остановилась. Лучше обсудить все с глазу на глаз. В руках Конан держала ворох дорогого блестящего шелка. — Микото-сама желает расшить эти платья, — гулким, не своим голосом сказала Конан, не видя никого перед собой. Она отдала шитье первой девушке и уже собиралась вернуться в покои Хозяйки Джихи, но остановилась. Нашла глазами Сидзиро, коротко кивнула и прошептала одними губами: вечером. Сидзиро все поняла. Конан хотела поговорить с ней. Вечером, когда никого не будет рядом. Тогда девочка сможет предупредить подругу о грозящей ей опасности. *** Саске повернул за угол и нос к носу столкнулся с улыбающейся физиономии друга. Одет Райто был просто, как и любой мальчишка в Боода, непослушные волосы растрепались от быстрого бега, но он был доволен собой. Наруто задиристо рассмеялся и вместе они пробежали еще немного, до укрывшей их от посторонних глаз зарослей. Из-за пазухи куртки Саске вытащил две лепешки, с завернутыми в них жаренными бобами и подал один другу, пока тот переводил дыхание. Саске даже не запыхался, хотя и пробежал больше. Молодой Райто во всем превосходил друга, и в беге, и в кражах с лотков торговцев. Наруто довольно плюхнулся на огромный валун и откусил кусок лепешки. Саске пристроился рядом. Им все реже удавалось провести день вот так — дурачась и таская у торговцев лепешки на обед. Старик, растивший Наруто все больше старел и дряхлел. Все чаще оставался в постели больным. И Наруто, как бы тот не хотел, приходилось работать в кожевне вместо него. Саске тоже редко удавалось вырваться из Джихи. Занятия с Соноину отнимали у него много сил, а еще приходилось учить историю и прочие науки, чтобы соответствовать статусу. Но всякий раз, когда у них выдавалась свободная минута, оба друга сбегали в город, наслаждаюсь беззаботностью детства. — Я знаю, где в этом году будет много помидор, — поделился Наруто. В прошлом году она нашел целое поле и, зная о любви Райто к помидорам, рассказал ему. Так что все лето Саске имел доступ к неиссякаемому источнику любимых томатов. В этом году Наруто тоже решил сделать ему подарок. — Потом покажу, — откусывая большие куски и почти не жуя, продолжал он. Саске согласно кивнул, хотя ему давно была пора возвращаться. И если раньше он боялся, что мать узнает о его побегах, то теперь приходилось опасаться Соноину. Ну и пусть. Через пару лет он сам себе станет хозяином. Они с упоением ели лепешки, словно те были самым вкусным лакомством в мире и не слышали, как к ним подошли сзади. Первым присутствие постороннего почувствовал Саске, точнее уловил запах сладкий, как дикий мед летом. Сакура, понял он и обернулся. Девочка раздвинула кусты, в которых прятались мальчишки, чтобы пробраться через них. Лицо девочки раскраснелось, значит увидела их еще на рынке и бежала следом. Он насупился. Сакура всегда все портила девчачьими капризами и раздражала молодого Райто. И в том, что она испортит все сейчас, он не сомневался. — Сакура-чан! — радостно провозгласил Наруто и бросился к девочке, помочь преодолеть последние заросли. — Как ты ту оказалась. — Я бежала за вами с самого рынка, — недовольно ответила она сверля Наруто гневным взглядом. — И звала. Наруто сник. Он всегда превращался в бесформенное, бесхребетное месиво рядом с девочкой. Старался ей угодить, хотя Сакура только ругала и била его. И это тоже раздражало Саске. Она выбралась из кустов и села на камень, где до этого сидел его друг, рядом с Саске и придвинулась так близко, что Саске почувствовал тепло ее тела, через куртку. Он поерзал, отодвигаясь, взглянул на Наруто, словно призывая его на помощь. Но друг не видел его взгляда, весь обратился во внимание к девочке. — Ты, конечно, не нашел ничего веселее, чем обчистить лавку торговца лепешками, — напустилась на Наруто девочка, уперев руки в бока. Наруто повесил голову. В краже лепешек он не был виновен. Это Саске загорелся азартом и голодом в равной степени, чтобы осуществить налет. Наруто лишь стоял на стороже, чтобы никто не заметил. Но Сакура никогда не ругала Саске. Вот и сейчас, все шишки полетели на молчаливого Наруто. — Сколько раз я тебе говорила, — бубнила девочка, при этом смотря на Саске так, будто ждала его одобрения. — Ты невозможен, Наруто. И плохо влияешь на Саске-куна. Райто не давал ей права так себя называть, но Сакура будто не замечала его недовольства. Она придвинулась ближе и Саске понял, что больше не может этого выносить. Он дожевал последний кусок лепешки и встал, отряхивая крошки с куртки и штанов. — Я пойду, — сказал он, точно поставил точку. Наруто вскинулся, подскочил к другу. — Куда? Почему? А как же помидоры? Этот глупец никак не мог понять, почему настроение Саске так резко менялось, стоило появиться Сакуре. Ему даже в голову не могло прийти, что кто-то может не любить девочку, когда сам он буквально пылинки с нее сдувал. Но именно это благоговение в друге не нравилось Саске. — В другой раз, — поджал он плечами. — Соноину с меня шкуру снимет, если я еще задержусь. Сакура вызвалась проводить мальчика, тот отмахнулся, но Наруто ухватился за идею. Втроем они вылезли из кустов и неспешно отправились вверх по склону, к сверкающей золотом крыше Джихи. Наруто без устали болтал о том, какие они потрясающие друзья, все трое. Саске его уверенности не разделял, но спорить не спешил. Надеялся, что Узумаки сам поймет, насколько неприятна ему девочка. Вот только Наруто никого не видел вокруг себя, кроме девочки. Он скакал перед ней, то и дело пытаясь привлечь внимание девочки дурашливым шутовством. Сакура хмурила брови и острым изумрудным взглядом следила за мальчишкой, шикая и пиная того, если шутки Наруто становились слишком надоедливыми. Саске брезгливо наблюдал за ними, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Он и вовсе предпочел бы избавиться от них, будто никогда не знал. Вот только сбежать у него не получится. Оставалось только удивляться тому, как друг мог не замечать презрения, сквозившего в каждом слове Сакуры, направленном в его сторону? Саске окинул девочку пристальным взглядом. Он найдет способ, как от нее избавиться. Обязательно. *** Соноину, замерший, точно статуя, с нескрываемым интересом наблюдал, как его воспитанник, малолетний Райто, выползает из дыры прорытой под забором. Скрытой от посторонних глаз зарослями высокой травы и кустарником. Идеальное укрытие, чтобы скрыть следы преступлений. Главный Храмовник не сомневался, что мальчишка уже давно наловчился сбегать из тщательно охраняемого Джихи и пропадал невесть где, пока его тщетно пытались разыскать многочисленные няни. Не удивительно. В этом, как и во многом другом, Саске-сама походил на своего старшего бата. Но если Итачи-сама стремился на городские улицы, в надежде помочь простым людям и мог постоять за себя, Райто, увы, ничем подобным похвастаться не мог. Соноину уже давно понял, что воспитанник его не способен контролировать огонь — жизненную силу, подвластную Свету Учиха. Дар, которым Богиня Идзанами наделила первого из их рода Райто. С такими скудными талантами Саске-сама становился легкой мишенью, как для разгневанных горожан, так и для последователей культа «Черного Солнца». Узнать в обносках, — которыми щеголял по городским улицам, — среди сотен таких же оборванцев, в чумазом мальчишке Райто затруднялся даже Соноину. Всего одна оплошность могла стоить молодому Райто жизни. И Соноину, как наставник, непременно должен был сообщить мальчику о нависшей над ним опасности. С другой стороны, разве его слова в силах что-либо изменить? Зная характер молодого Райто, Соноину мог быть уверен, что тот не пожелает внять мудрости старшего. А, коли так, то стоит ли тратить силы на пустые убеждения? Соноину не понесет вины, если на городских улица что-нибудь случится с драгоценным ребенком. А как опасен для главной семьи Боода знал всякий живущий в Джихи.