Вечная мерзлота

Как называется это чувство, когда ты срываешься на таксиста, просишь его ехать ещё быстрее и понимаешь, что совсем скоро произойдёт ядерный взрыв? Как называется чувство, когда ненависть, злость и ярость переполняют тебя, и весь белый свет в одночасье становится не мил? Мне казалось, что так сильно ненавидеть невозможно, но я ненавидел. Ненавидел её каждой клеточкой своего тела и ею же любил. Я даже не знаю, что злило меня больше всего: те две недели, чудом пережитые мною или то, что она скрыла от меня всю эту "щекотливую ситуацию", самостоятельно переживая этот период, а, может быть, и то, и другое. Бесило, раздражало, сводило с ума её отношение ко мне и ко всему происходящему. Кому она хотела сделать лучше или хуже? Для чего в очередной раз повела себя, как последняя эгоистка? Зачем её мама вводила меня в заблуждение, не сказав прямо всё, как есть? Почему никто не посчитал нужным поставить меня в известность? Все эти вопросы я, как раз, собирался задать Пелагее и по возможности не прибить её грядущей ночью. Когда мы подъехали к указанному мною подъезду, я даже не шелохнулся. Выходить из машины я не спешил, просто понимая, что если сейчас поднимусь к ней домой, то разнесу её квартиру в хлам. Я просто знал, что сначала влеплю ей пощёчину, а потом до конца своих дней буду вымаливать прощение за это. Водитель, которого я всю дорогу подгонял, заставляя нарушать правила дорожного движения, удивлённо-недовольно смотрел на меня, ожидая, когда я, наконец, покину салон его автомобиля. Но я продолжал сидеть, рассматривая капельки дождя, скатывающиеся по лобовому стеклу. Сердце колотилось так бешено, будто я пробежал кросс от того самого ресторана и прямо до её дома, а мой телефон продолжал оповещать меня о поступающих смс-ках от Гагариной, не теряющей надежды вразумить меня и отправить домой. Ну, уж нет, не сегодня… Расплатившись с таксистом, я всё же вышел из машины, несколько минут простояв под подобием весеннего дождя. И плевать мне было в тот момент, что я мокну, что, может быть, могу простудиться, так как на улице всё-таки не май месяц пока что. Меня не волновало ровным счётом ничего, за исключением одного: почему она опять сделала вид, как будто меня не было и не существует ни в её жизни, ни на этой планете? Почему я в который раз оказался обведённым вокруг пальца? И, к сожалению, время задать ей все накопившиеся вопросы пришло. В подъезд я попал попал по счастливой случайности, вовремя подоспев к закрывающейся двери, когда внутрь вошёл какой-то мужчина. Знакомые стены её подъезда встретили гораздо гостеприимнее, чем консьержка, проводившая меня недоверчивым взглядом аж до самого лифта. И вот долгожданная дверь её квартиры… Три… два… звонок… На несколько секунд затаив дыхание, я прислушался к быстрым шагам за дверью, и вскоре передо мной показалась Пелагея с таким выражением лица, словно я перед тем, как зайти через дверь, разбил ей камнем окно. - Ты что здесь делаешь? - прозвучал её первый вопрос, а взгляд уже не был таким уверенным а-ля "здравствуйте, я сильная и независимая". - Аналогичный вопрос, - железным, если не стальным голосом переспросил я, в секунду сокращая между нами расстояние и вталкивая её внутрь. Разве соседи обязаны слушать всё то, что я собирался сказать? - Объясни мне, будь добра, какого чёрта ты творишь?.. - повышая голос, поинтересовался я. - Дима, ребёнок спит… - попятившись назад, проговорила она. - Пелагея, блять, у тебя после родов совсем мозги отшибло? Я две недели с ума сходил, виня себя в том, что чуть не разрушил твой ёбаный брак, а ты просто обманула меня… Провела, как ребёнка… - резко впечатав её в стену, я не отдавал отчёта своим действиям, открыто начиная на неё орать. - Не кричи… - едва успела прошептать Поля, сморщившись то ли от боли, то ли от моего крика. - Ты хоть на секундочку обо мне подумала? Ты же даже представить себе не можешь, как хотелось удавиться, лишь бы не чувствовать всего этого… Конечно же, нет! Ты ведь думала только о том, как скрыть всё от меня и плевать ты хотела на все обещания. Зачем, Поль? За какие такие, блять, заслуги? - со всего размаху ударив кулаком по стене всего в нескольких сантиметрах от неё, я до боли стиснул зубы, а она широко распахнула глаза, с ужасом глядя на меня и боясь пошевелиться. - Я не хотела тебя в это впутывать, - совсем тихо проговорила она, в отличие от меня, - Ты правда не понимаешь, что я больше не могу, как раньше? У меня ребёнок, Дим, я думаю о ней в первую очередь. И я не хочу, чтобы ты вмешивался, потому что это навредит ей. Да, я дура и тысячу раз не права, но я не могла поступить по-другому. - Ты могла сказать мне прямо, а не придумывать этот бред. Почему тебе было проще написать мне смс-ку о том, что вы помирились и морально пристрелить меня, чем объяснить? Зачем ты сначала целуешь меня, а потом ведешь себя так, как будто это я тебя заставил? В чём смысл? - переходя на более спокойный тон, сказал я, всё так же удерживаясь на расстоянии вытянутой руки. В тот момент, когда в квартире повисла тишина, мне почему-то показалось странным, что Тася так и не проснулась от моего крика, хотя вполне могла бы. Время от времени казалось, что я слышу какие-то звуки или голоса, но в квартире по-прежнему было тихо. Так тихо, что я слышал, как бьётся её сердце. Сама она ещё сильнее вжалась в стенку, глядя куда-то сквозь меня и ничего не отвечая. Всё это выглядело так, словно я дал ей время подумать над своим ответом, а она упорно его тянула, пытаясь найти что-то подходящее. Что-то, что заставит меня в очередной раз поверить и остаться в дураках. Очередной бред, в который я буду вынужден верить до определённого времени. Пока Гагарина снова не расскажет мне массу всего интересного о жизни своей подруги. И до бесконечности, наверное, могла бы продолжаться эта весёлая история, если бы мне это не надоело. Убрав руку от стены, я едва сумел сжать и разжать кулак, стараясь не показывать, как сильно болела рука от моих "телодвижений". Сам виноват, нечего было руками по стенам размахивать. Нечего было вообще приезжать. Разве я услышал что-то новое? Разве я услышал хоть что-то? Тут где-то висела табличка с огромной надписью: "Билану здесь ловить нечего". У неё сейчас другие заботы: развод, ребёнок, новые сплетни и спешный переезд. Меня в этом списке нет, можно самостоятельно догадаться. Ей было совершенно неважно, как я жил эти две недели и что чувствовал, когда получил ту смс-ку. Её не волновало, что со мной было ДО нашей первой встречи спустя полгода, точно так же, как не волновало и ПОСЛЕ. И сейчас я рассуждал, как конченный эгоист, думая только о себе и о том, что меня опять никто не пожалел. Но ведь должен же хотя бы кто-то думать обо мне. А кто, если не я сам? Никому нет дела, потому что никому я нахрен не сдался вместе со своими жалкими попытками что-то изменить. - Когда я выходила замуж первый раз, то была уверена, что это навсегда, но вот прошло два года, и "навсегда" закончилось. Во второй раз я была уверена, что всё точно будет по-другому, и, знаешь, Дим, я не ошиблась… В этот раз всё действительно оказалось по-другому, потому что не прошло и года, как я уже подаю на развод. И в тот момент мне не хотелось, чтобы вообще кто-то знал о том, как прекрасно сложилась моя жизнь. Я не хотела об этом ни говорить, ни думать, поэтому мне проще было сделать вид, что всё хорошо. Я занималась исключительно ребёнком, и мне от этого становилось легче. Больше всего на свете я хотела, чтобы она росла в полноценной семье, потому что я выросла без отца. Но, видимо, не судьба. Видимо, у неё тоже будут только мама и бабушка. И все эти две недели, Дима, даже если я и порывалась позвонить тебе, всё равно бы не сделала этого. У меня слишком много проблем, чтобы я позволила себе переложить их ещё и на тебя, - Поля, как и прежде, старалась сохранять спокойствие, что у неё не очень получалось, судя по голосу. Она хотела заплакать, но впервые сдерживала себя в такой непринужденной обстановке, обычно давая волю эмоциям. И сейчас я чувствовал себя таким идиотом, каких ещё не видели, потому что жалеть нужно было не меня, а её. Я думал о себе и искренне не понимал, как она вообще могла от меня что-то скрыть. Только сейчас всё начинало вставать на свои места, и с каждой секундой, проведенной в нескольких сантиметрах от неё, мне всё больше хотелось сжать её в своих объятьях и никогда не отпускать. Не давать в обиду, как когда-то обещал, но, кажется, сам и обидел. Пытался защищать ото всех, а нужно было, в первую очередь, от самого себя. Она выжидающе смотрела на меня в надежде услышать хоть что-то на свой чистосердечный монолог, но я не знал, что сказать. Не знал, что ещё мог бы ей сказать, кроме того, что чувствовал себя идиотом. - Ты так ничего и не поняла… - выдавил из себя я, почему-то не посчитав нужным промолчать. С моей стороны было неправильным заводить этот разговор в другое русло, а с её - продолжать делать вид, что она совсем не понимает меня. - В смысле? - В коромысле… - шумно выдохнул я, потирая руками красные глаза. Что такое любовь? Банальный, дурацкий, избитый вопрос. Я бы даже сказал, отвратительный, а не дурацкий. Мне по-прежнему кажется, что каждый человек понимает это слово, как и чувство, по-своему. Для кого-то это механизм, для кого-то марафон, а для меня это шар. Воздушный шар. Постепенно он наполняется воздухом, который в него впускаю двое, и в какой-то момент он лопается. И уже неважно, что вы оба так долго и упорно его надували. Он лопнул. И вы оба начинаете сомневаться: а была ли вообще любовь? Можно не верить в зубную фею, в Деда Мороза и в существование единорога, но не верить в любовь - это почти как не верить в себя. В любовь не верят только те, кто когда-либо в ней разочаровывался или ещё не влюблялся, но как только это происходит, уверяю, все утверждающие и неверующие в её существование забирают свои слова обратно. Я знаю несколько таких примеров. Чёрт, когда-то я был одним из них. Убеждал всех и себя, что никакой любви нет и быть не может. Всё это чушь собачья. Привязанность, потребность, привычка, но только не любовь. Так было до встречи с Пелагеей в другом ключе, так было после. Она всегда обходила эту тему стороной и никогда не любила говорить открыто. Сказать для неё вслух, да ещё и при ком-то: "Я тебя люблю" было равносильно двенадцати подвигам Геракла. Её тринадцатый - личный - мой. Она вообще всегда очень с опаской относилась к таким моментам, до последнего ожидая подвоха. Мне даже кажется, что когда мы только начали встречаться, она ждала, что я засмеюсь и скажу, что это шутка. Она была к этому готова, словно "я" и глагол "любить" никогда раньше не встречались, и какого, собственно, чёрта вы ставите их в одно предложение? Но прошёл месяц, два, три, а я так и не сказал. К её огромному разочарованию, наверное. Может быть, уже тогда ждала? - Что ты имел ввиду?.. - недоуменно переспросила Поля, растеряно глядя на меня и наконец отлипая от своей стенки, куда я вдавил её ещё минут двадцать назад. - Забей, - махнул рукой я, невольно зевая и потирая больной кулак. - Болит? - обеспокоено спросила она, как будто её это больше всех волновало. Тоже мне, мать Тереза. - Спокойной ночи, - прямо ей в губы проговорил я, когда она резко подалась вперёд, а я почти развернулся к входной двери. И вот эта до ужаса забавная и весьма неутешительная картина вырисовывалась прямо на моих глазах, когда она разомкнула губы, собираясь что-то сказать, но вовремя замолчала. Всё происходило так быстро и мимолётно, что в иной другой раз мы бы и не придали этому столько значения, если бы не наше любимое БЫ. - Может, останешься? - неуверенно предложила Пелагея, отчего я едва не рассмеялся, но сдержать ухмылки не смог. - А на завтрак пожарим яичницу, сварим кофе и будем радоваться жизни? Не говори ерунды, Поль, - отозвался я, удивляясь её наивности. Неужели правда думала, что я соглашусь? Неужели я так похож на идиота? - Во-первых, уже поздно, а во-вторых… - А во-вторых, закрой за мной дверь и ложись спать, - оборвал я, ещё раз усмехнувшись и убрав выпавшую прядь ей за ухо. - Перестань так со мной разговаривать, - возмутилась она, дёрнув меня за руку и нахмурившись. - Как "так"? - спросил я, повернувшись к ней лицом. - Вот так вот… - Ханова, какая же ты дура, - засмеялся я, скорее, от безысходности, нежели от того, что мне действительно весело. - Я не Ха… - Пелагея… - Что? - Закрой рот, - не сдерживая улыбки, ответил я, крепко прижимая её к себе и утыкаясь носом в макушку. И я уверен, она так и не поняла, что рассмешило меня в ней, а я так и не посчитал нужным просветить её. Это было слишком забавно, чтобы объяснять. Я слишком сильно её любил, чтобы объяснять, почему она такая дура. И мне действительно было смешно, но всё ещё почему-то не весело.