Потерянные ноты

15.

      Парни не плачут. Парни держат себя в руках. Парни воют от боли ночами, зажав зубами подушку, чтобы слышно не было. Они воюют, как черти. Рвут врагов голыми руками. Лишь бы было за что сражаться. Брок был таким. Ему тошно от самого себя, от своей беспомощности. Его чуть ли не выворачивает наизнанку, когда морок морфина проходит. Он вспоминает бесстрастный голос диктора на радио, письмо Аманды Грин, испуганное лицо Хейли. Кажется, он ударил ее. Он отчаянно пытается не думать о содержании письма, которое заставило обычно полностью контролирующего себя Брока, биться в истерике. — Очнулся, наконец, — тихо говорит Хейли.       Она снова подносит к его губам стакан с водой. Девушка говорит, что он не сделал ничего плохого, она все понимает, и синяк, отпечатком ладони красующийся на предплечье, не его рук дело. Она улыбается, проверяя бинт, просит не шевелиться лишний раз и выходит, аккуратно притворяя за собой дверь его отдельной палаты. Он думает, что это заслуга не его боевых подвигов, а капитана, друга Криса, который так опекает его. Совсем как старший брат. Чертов ангел-хранитель. Надо бы спросить его имя. Нужно знать, кому быть благодарным за королевские условия реабилитации.       Он оглядывает себя: руки-ноги на месте, лицо цело. Видимо для подстраховки на кровати есть ремни — мало ли сержант снова попытается причинить кому-то вред. Стоит Броку поднять голову, заметить на полке тот самый конверт, как не думать больше не получается. Ощущение потери невероятно яркое, всеобъемлющее. В горле моментально пересыхает. Руки начинают дрожать, как у контуженого. Он и есть контуженный, напоминает себе Брок. Он сгибается пополам над полом, и желудок сводит болезненным спазмом.       Его тошнит отвращением к себе, болью и безнадежностью. Дыхание сбивается и перед глазами красное марево. Кажется, так подступает отчаяние. Брок не знает, как бороться с паническими атаками. Поэтому он просто валится на пол, подтягивает колени к груди, вжимается спиной в тумбочку у кровати и баюкает сам себя. Обнимает за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону, тихо воя в кулак.       Он никогда раньше не ощущал себя в ловушке собственных мыслей, настолько раздираемым болью, тоской, всепоглощающим страхом и ненавистью. Это куда больше, чем может вынести один человек, даже такой сильный. Он готов разорваться изнутри. Эмоции переполняют, отчаяние захлестывает и он, резко разворачиваясь, впечатывает правый кулак в стену. От такого удара ломались носы и хрустели челюсти, но сейчас это всего лишь стена. На ней появляется вмятина, по штукатурке идет трещина к потолку. Но стена не может ответить, не может забрать его боль.       Он бьет снова. Еще и еще. И еще. Сбивая костяшки. Он бьет, ничего не видя перед собой. Вокруг тьма, внутри тьма и посреди всего этого кромешного кошмара — он. Сержант, который никак не может совладать со своими эмоциями. Совсем один. Его счастье в том, что он любит Себастиана всем сердцем, и Себастиан отвечает ему взаимной искренностью. А трагедия в том, что он больше не может его любить, потому что любить больше некого. Себастиан мертв. Что сейчас действительно волнует сержанта, так это то, как Грину удается быть таким эмоциональным и не сойти с ума. Удавалось. И снова кулак с неприятным хлюпаньем врезается в стену. Брок не слышит хлопка двери.       Когда в палату врывается Хейли, первое, что она замечает — пустая развороченная койка. Она находит Брока здесь же, сидящим на полу, запутавшимся в одеяле. Рядом остатки больничного ужина. В стене дыра. Осыпается штукатурка. Кровь повсюду. Сержант не кричит. Как тогда, после прочтения письма. Сидит в тишине. И взгляд у него черный, затравленный, пустой. Она неосознанно накрывает рукой отпечаток его ладони на своем предплечье. Он все еще не видит ее. — Брок, — осторожно приближаясь, зовет девушка.       Она поворачивает вытянутую руку ладонью вверх, подходит медленно, словно к дикому зверю. Парень вскидывается, будто очнувшись. И только сейчас она замечает слезы, судорожно сжатые кулаки. Хейли должна срочно вызвать доктора, чтобы тот вкатил буйному больному дозу успокоительного и примотал ремнями к койке. Но что-то мешает ей выйти из палаты. Вместо этого, она опускается перед ним на корточки. Тянет руку, пытается коснуться щеки. Он шарахается в сторону, глухо ударяется головой о тумбочку и замирает. — Сержант Райт, поговори со мной. — Бастиан погиб, — глухо отзывается тот.       Хейли отлично помнит, какой была сама после смерти мужа, точнее после того, как сама констатировала его смерть. Как боль поглощала всю ее сущность. Такое не забывается, не проходит. Они были женаты чуть больше 6 лет. Это довольно большой срок. У них была красивая история. Хотя таким рассказом никого не удивишь. Красавица-отличница и хулиган-двоечник встретились случайно в парке осенью 1934 года. Поженились через три месяца. Жили душа в душу, мечтали о детях. А потом война. У мужа родители жили в Дании. Расстреляли обоих. И младшую сестру. Он сказал, что должен отомстить. Она отказалась оставаться дома и поехала с ним.       Они вместе прошли проверку на прочность. Из покоренной Европы их отправили в Африку. Вскоре она стала вдовой. Первые несколько дней она не говорила совсем, не ела и не вставала с кровати. Брок хотя бы выглядит живым. Он не душит эмоции, скорее они душат его. Значит, ему еще можно помочь. Она сделает все, что в ее силах, чтобы вернуть сержанту волю к жизни. — Знаю, — говорит она, — Ты любил его?       Брок напрягается. Смотрит подозрительно, хищно, будто готовый броситься зверь. Только что не скалится. Хейли берет его за руку. Сжимает сильно пальцы, не дает вырваться. Парень опускает голову, вытирает выступившие слезы и кивает обреченно. — Люблю. Я люблю его. Как никого никогда не любил.       Хейли понимает, что не зря не пошла за врачом, когда Брок сворачивается клубком на полу, кладя голову на ее колени. Возможно, если бы рядом с ней были люди, готовые оказать ей помощь в тот нелегкий период, она бы не творила тех глупостей, с которыми теперь придется жить. А Броку есть куда возвращаться, есть о ком заботиться, его ждут дома. И Хейли сделает все, чтобы он вернулся домой живым. Она дает себе обещание позаботиться о нем. Ее сердце никогда не ошибается, и сейчас оно говорит, что Брок Райт должен пережить этот кошмар. — Давай-ка ты пойдешь и умоешься. А я пока уберу тут все. Хорошо? Дойдешь сам?       Райт уверяет ее, что доберется до душевой самостоятельно, надеясь сохранить остатки гордости. Там есть зеркало в полный рост. Он запомнил его еще после первого попадания сюда. Он раздевается. Осторожно разматывает бинт. Входное отверстие у пули небольшое, почти незаметное. Выходное — больше. Кожа будто оплавилась. Брок искренне рад, что ранение пришлось на правую сторону. — Скрипичный ключ, — шепчет он, дотрагиваясь до татуировки на левой лопатке.       Он не плачет. Рассматривает в зеркало изуродованную спину, любовно гладит тату. Себастиан не погиб. Он стал его частью очень давно. И теперь он не остался там, в обломках «Аризоны». Музыкант навсегда будет жить в сердце Брока. Он будет жить!       Сержант Райт возвращается в свою палату. Стена и пол уже отмыты, белье поменяно и на тумбочке стынет ужин. Хейли нигде нет. Наверное, отдыхает или на обходе. Она заботится о нем, как о маленьком. Еду приносит, постель поправляет. Он понимает, что это ее работа, но все равно бесконечно благодарен. Далеко не о каждом овдовевшая медсестра будет заботиться с таким энтузиазмом.       Проблемы не кончаются и ночью. Его мучают кошмары. Брок подпрыгивает на кровати. По вискам течет пот. Или слезы. Он не знает. Перед глазами все еще всплывают картинки из недавнего сна. Себастиан кричит, тянет к нему руки, зовет на помощь, а Брок не может ничего сделать. Он только беспомощно смотрит, как задыхается под водой его друг. Как стекленеют синие глаза. Он смаргивает неприятное ведение и больше не закрывает глаза. Ему страшно спать. Утро наступает незаметно с приходом рыжей медсестры.       В этот раз он даже не пытается заснуть. Ведь стоит закрыть глаза, как перед ним снова появляется Себастиан, зовущий на помощь, делающий последний вдох. Холодные слезы катятся по лицу, впитываясь в наволочку. Они быстро высыхают. Мелко дрожащие пальцы сминают проклятое письмо. Брок содрогается от беззвучных рыданий не первую ночь. Он переворачивается на спину, буравит тяжелым взглядом потолок до рассвета. Себастиан погиб 37 дней назад. За это время Брок успел осознать, что такое отчаяние с большой буквы. Вязкое и беспросветное, глухое, ноющее тупой болью в груди. Умереть проще, чем жить с ним бок о бок.       Хейли снова приносит завтрак. Как и каждый день, целую неделю, до этого. Она знает, что сержант Райт опять не спал всю ночь. Девушка предлагала попросить доктора, чтобы тот выписал какое-нибудь снотворное, на что Брок лишь отмахивался и говорил, что достаточно провел времени в бессознательном состоянии. Тогда она садилась напротив его кровати в излюбленное кресло и задавала разные вопросы о жизни до войны.       Впервые ему кажется, что он всерьез сходит с ума, когда проснувшись посреди ночи, видит силуэт у окна. Он кажется ему знакомым. Брок шепчет имя, как молитву. Силуэт не двигается. Брок закрывает глаза руками, трет с силой, когда открывает, комната пуста. Он рассказывает о ведении Хейли. Она внимательно слушает, кивая. Делает для себя какие-то выводы. Брок прямо видит, как она ставит галочку в графе «проблемы с психикой, к службе более не годен». В копилку общих проблем ему только посттравматического синдрома не хватает. — Расскажи мне о нем, — просит Хейли, убирая рыжие пряди за ухо. — Нечего тут рассказывать, — фыркает он, — Не хочу, чтобы об этом потом судачили по углам все, кому не лень. Под трибунал не рвусь, знаешь ли. — Да брось, ты серьезно? Если бы я хотела тебя раскрыть, просто отдала бы это письмо кому-нибудь из персонала, — она машет перед ним мятым конвертом, — Сержант, тебе надо поговорить об этом. Я готова выслушать. Я хочу узнать того человека, которого ты любил. Ты можешь мне доверять. — Его звали Себастиан Грин, — с улыбкой начинает он, — Упрямый мальчишка. Зубрила. Музыкант от Бога. Совсем не солдат. Мы познакомились случайно, хотя всю жизнь жили в одном доме. Я запнулся об него, когда опаздывал на футбольный матч. Он упал, поранил спину, а все равно заботился о сохранности потерянных нот. Их унес ветер. В итоге, я нашел эти дурацкие ноты, притащился к нему. А он даже не удосужился обработать рану. Я все сам сделал. Так мы подружились. Он стал моим лучшим другом. Почти братом. — Как тебя угораздило влюбиться в лучшего друга? — не без иронии спрашивает девушка. — Не знаю, — он пожимает плечами, — Я как-то неожиданно понял. Рядом всегда были девушки. Много девушек. Все равно все к этому шло, конечно, но я помешался на его защите. А потом просто на нем. Это было безумно страшно потому, что время такое, опасное. Если бы кто узнал, забили бы насмерть голыми руками. Я боялся за него. В итоге мы потеряли три года. — Как получилось так, что он… Вы попали сюда? — США еще не вступили официально в войну, но шел призыв. Желающих отправляли в Европу, на помощь англичанам и французам. Так здесь оказался мой брат. А потом и все мы. — Да, я хорошо помню Криса. Он погиб в один день с моим мужем. — Думаю, они оба были героями. Крис погиб, а я не смог унять свой взрывной характер. Себастиан сказал, что пойдет за мной. Я пытался отговорить его. Честно. Но это же Себастиан. Упертый комок гордости, любящий мерзкий холодный чай с тремя ложками сахара, который в нем даже не растворялся. До войны он волосы в хвост забирал. В учебке обстригли — не по уставу такая прическа. А мне нравилось. Они мягкими были, как шелк. Когда он сочинял музыку, что-то чиркал в старом блокноте, он так самозабвенно грыз кончик карандаша.       Брок смахивает слезы, мол, опять глаза прохудились, извини. Хейли не задает вопросов. Помогает снять бинт, накладывает резко пахнущую мазь и оставляет наедине со своими мыслями. Она больше не заговаривает о Себастиане Грине. Брок почти готов сказать ей спасибо. Кошмары медленно, но верно отступали, освобождая место гнетущему чувству вины и тоске. Нет, он не перестал видеть любимое лицо всякий раз, когда закрывал глаза. Боль просто отошла на второй план. Перестала быть едкой, словно кислота. Возможно, Брок немного примирился с тяжелой действительностью. А возможно, слишком лелеял надежду на лучший исход.       Через три дня его выписывают. Хейли хлопает его по плечу. Говорит, что если будет нужна, он знает, где ее найти. Брок отправляется в штаб, сообщить о своей выписке и готовности вернуться на передовую. В городе он покупает цветы. Совесть пищит назойливым сверчком, что необходимо отблагодарить добросердечную медсестру. Брок не склонен оспаривать ее советы.       Задуманному не суждено сбыться. Цветы остаются гнить в урне неподалеку. Потому что вылетевший из штаба лейтенант кричит ему вслед. Просит остановиться. Командир говорит, что Райт все еще один из лучших, оставшихся в живых сержантов на этом участке фронта. Он дотошно объясняет Броку суть задачи, разжевывает каждую деталь. На следующее утро сержант с вверенными ему подчиненными уезжает на задание.       Брок знает, что виноват, облажался, как новичок. Подставился глупо. Подверг опасности и себя и своих людей. Поэтому молча стоит в кабинете начальства, опустив голову, всем своим видом признавая вину. Его отряду было поручено остановить мотоциклетную колонну фашистов на дороге, чтобы союзные войска свободно прошли к своим. Они ее остановили. Даже без потерь. В конце операции сержанта вдруг дернуло проверить, хорошо ли сработали заряды, все ли цели уничтожены, хотя взрывы вперемешку с криками с их позиции было отлично слышно. Недаром они ее несколько дней искали. Ребята рапортуют, что своими глазами видели, как полыхали немецкие мотоциклы и пара машин сопровождения, большая часть экипажа которых так же уничтожена.       Сержанту бы порадоваться очередной удачной миссии, но что-то тянет его туда, восьмое чувство не иначе. Когда Брок дает команду к отступлению, парни не спорят. Собирают палатки, пакуют боеприпасы. Грузят все это в хорошо замаскированную машину, стоящую недалеко от лагеря. Командир приказывает уезжать без него, если что-то пойдет не по плану. На что Майк — подрывник — спрашивает, а есть ли у него план в принципе. Плана нет. Но Брок только хмыкает, ругается сквозь зубы на болтливого рядового, а потом сбрасывает рюкзак, вешает на плечо оружие и уходит.       Горелая плоть воняет хуже, чем их казармы после особо долгих заданий. Он видит мелькающую между деревьев серо-зеленую немецкую форму. Успевает прицелиться по двигающим силуэтам прежде, чем кто-то возвышается над ним, бьет по голове прикладом, так что в глазах темнеет. Брок падает на колени. Его ребята далеко, не услышат, хоть голос срывай. Когда вокруг сержанта появляются еще люди, он понимает четко и ясно — хана. Довоевался. Перед глазами вспыхивает образ пятнадцатилетнего пацана, сидящего за пианино. Он загадочно улыбается и собирает волосы в узел. А потом немцы один за другим падают на землю грудой мертвых тел.       Брок поднимается на ноги. Осматривается. Ни одной лишней пули. Работал снайпер, профи. Видимо, у него были личные счеты. Обычно такие ребята стреляют в головы, а этот всем метил в шею, чтобы помучились. Пули будто вскользь проходили, разрезая глотки, словно ножом. До сих пор один кровью захлебывается. Сержант ему не сочувствует. Пинает носком ботинка под ребра, переворачивая тяжелую тушу на спину. Фашист хрипит, смотрит широко распахнутыми глазами. Офицерские погоны Брок распознает сразу. Но не успевает он и слова сказать на ломаном немецком, как звучит эхом выстрел. Немецкий офицер остается лежать на дороге с пулей в черепе и «перерезанным горлом». Отряд Райта выруливает на дорогу из укрытия. Будь тот снайпер врагом — им бы точно досталось. Но выстрелов больше не слышно, только далекий гул удаляющегося мотоцикла. Райт забирается в кузов под тяжелые взгляды своих подчиненных. Перед ними он отчитываться не будет.       Начальство требует полный отчет об операции. Он предоставляет им отчет. Его тут же вызывают в кабинет. И теперь вернувшись в ставший родным домом штаб, сержант Брок Райт выслушивает понукания капитана. Его чуть ли не носом в устав тыкают. Мол, что за цирк ты там устроил. А ему нечего ответить. Он не видел снайпера, спасшего ему жизнь. Бойцы тоже не видели. Понимали, что сам сержант не отбился бы от целого взвода, но начальству ни слова не сказали. Молодцы ребята.       Ему дают двухдневный выходной, после — снова на фронт. Брок вспоминает, что хотел сделать до этого внепланового задания. Он покупает букет у торговки на улице, и кожа на шее идет мурашками. Он чувствует чужое присутствие. У него никогда не было мании преследования, но сейчас он отчетливо понимает что, либо за ним следят, либо он свихнулся. Он не видит кто и откуда, но чужой взгляд прожигает затылок. Брок думает, что у него паранойя на фоне психологической травмы. Во всяком случае, так сказала Хейли, когда он ввалился с цветами к ней в сестринскую, оглядываясь через плечо. — Послушай меня внимательно, сержант. Тебе сейчас тяжело. Ты потерял самое ценное, что имел. Твое подсознание будет искать его лицо в каждом встречном ни один год, но не давай этому свести себя с ума. Ты должен бороться за себя. Ради него.       Хейли приподнимается на носочках, целует его в щеку, и Брок уверен, что слышит чей-то болезненный вздох за спиной. Оставив подругу, он идет на местный рынок, где фермеры продают молоко. В какой раз он убеждается, что жизнь любит бить его под дых. Он стоит посреди торгового ряда разинув рот и выпустив из рук только что купленную бутылку. Он видит в толпе знакомую спину. Следит за мелькающим вдалеке профилем. Они встречаются взглядами на секунду. После чего призрак растворяется в толпе.       Брок бежит вперед, расталкивая прохожих. Он боится не успеть, не догнать, потерять из виду. Но его ждут. Тень, притаившаяся у стены разрушенного дома, выглядит очень знакомой. Сержант думает, что свихнулся окончательно. Снова не замечает, как говорит вслух. Он знает эту улыбку, прячущую зубы, знает веснушки, рассыпанные по лицу и плечам, знает каковы на вкус эти губы. — Ты в порядке. Это я, — хрипло произносит тень. — Бастиан, — шепчет Брок.       Тень делает шаг вперед, отделяясь от серой стены. И прежде чем Брок понимает, что делает и как выглядит со стороны, он срывается с места, прижимает к себе человека в форме. Целует все, до чего только может достать: скулы, веки, лоб, губы. Слезы катятся по впалым щекам парнишки. Брок сцеловывает и их тоже. — Жив! Как? Они сказали, что ты остался там. — «Аризона» затонула от взрыва. Меня выбросило за борт ударной волной. Жетон потерялся в воде. Пока я был без сознания, не смогли опознать. Поспешили сообщить, что я мертв. Кома — это совсем не весело, — вжавшись лбом в плечо сержанта, отвечает Себастиан.       Брок молчит. Даже, кажется, не дышит. Себастиан в его руках немного дрожит, чуть слышно всхлипывает и вцепляется в плечи так, что точно останутся синяки. Броку все равно. Боль заставляет почувствовать реальность происходящего. Когда он спасал Себастиана во сне, тот касался его легко, будто дуновение ветра. Парень поднимает голову, смотрит в глаза. — Падая в воду, я не боялся смерти. Я боялся оставить тебя одного. — Теперь ты здесь. Со мной. — Мы оба здесь.       Себастиан тянется к нему всем телом. Улыбается. И Брок вдруг замечает, что волосы у него снова собраны в куцый хвост на затылке. Он стягивает резинку, зарывается пальцами в отросшие пряди и наконец, вдыхает полной грудью родной запах солнца, свежескошенной травы в палисаднике за домом и молока. Ему кажется, что он дышит по-настоящему впервые с тех пор, как получил письмо Аманды Грин почти два месяца назад.