Изуна
1 марта 2017 г., 08:47
Изуне нечасто бывало настолько жутко. Миссия, на которую он вёл отряд, обещала оказаться достаточно простой — просто собрать информацию и доставить её заказчику, и с собой он взял буквально двоих — просто на случай подстраховки и необходимости разделиться, да и не так всё плохо, чтоб в одиночку по миссиям шариться необходимость была. Необходимую информацию они собрали, запомнили все трое и уже возвращались назад, когда им преградили путь плети древесных техник.
Он сориентировался моментально — незаметно передал свиток с вещественными доказательствами одному из напарников, что был поумнее, отдал приказ разбегаться в разные стороны и идти к точке сбора разными путями, приказал его не дожидаться, случись что, поскольку сенсорика не чувствовала врагов вокруг, а значит Хаширама, в лесу маскировавшийся лучше кого бы то ни было, пришёл один.
И не сказать, чтоб этого было мало или просто недостаточно.
Изуна подозревал, что старший Сенджу пришёл за ним — убить ли, забрать ли глаза, пленить ли, чтобы шантажировать брата… Неизвестно. Но явно не за целью задания, значимого в основном для репутации Учиха в теневом мире.
Ему самому тоже стоило бы попытаться убежать, что он и сделал — и не удивился, когда Сенджу, показавший себя, пошёл именно за ним.
И что уйти ему навряд ли удастся, Учиха тоже понимал очень и очень отчётливо. В конце концов, выходить против Хаширамы мог только его брат.
Не повод не попытаться, конечно, но вокруг — лес на много миль. Лес, где Хаширама если и не всесилен, то достаточно близок к этому. И Изуна бежит. Сквозь ветви деревьев, сквозь хлестающие лианы и расцветающие цветы. Только для того, чтобы врезаться в выступившего из дерева Мокутон Хашираму, который его просто ждал и как зверя гнал на флажки.
Они равны в скорости, но не в силе, Изуна почти успевает отпрыгнуть, но иллюзии, его самое мощное оружие, не действуют на Хашираму. От пары плетей он ещё уворачивается, одну срубает воздушным лезвием, другую сжигает, но Сенджу уже слишком близко, и слишком сливается с лесом в сенсорике, как и его техники. Очередную плеть он просто не успевает заметить, и та сбивает его с ног, моментально обвивая руки и корпус.
«Добегался», — думает Изуна и уже собирается применять технику последнего вздоха — резкий выброс всей чакры, преобразованной в стихийную, рождающий взрыв, что забирает с собой и обреченного Учиху, и тех, кто неосмотрительно оказался рядом, но даже эта техника требует пары секунд на подготовку, давать которые Хаширама давать ему не намерен. Раньше он в своём мокутоне не использовал ни вещества, ни нейролептики. А теперь, видимо, стал, судя по тому, какой тягучей и непослушной становится чакра, нет, она по-прежнему есть и течёт, но её не выдохнуть огнём, не пропихнуть печатью.
А лозы чего-то тянущегося, но не рвущегося всё крепче его связывают и укутывают.
Подходящий Хаширама страшен. В первую очередь совершенно нетипичным ему выражением лица, полном сосредоточенной жестокости и целеустремлённой бескомпромиссности.
Изуна резко выравнивает дыхание, если чакру не воплотить в технику — в его теле она по-прежнему есть, и поможет удержать контроль над собой. Обречённость всегда пугала, и пусть прежде брат ухитрялся вытащить его — всё это было до того, как они обрели новые глаза.
Сейчас — действительно — никто не сможет ему помочь.
Даже брат, что успевал раньше, один не выстоит — не против старого друга.
Но он не покажет, насколько ему страшно.
На глаза ложится ладонь, пахнущая лесом после дождя.
— Не бойся, тебе ничего не сделают, — на удивление ровно говорит Хаширама и сознание гаснет.
Изуна очень лёгкий, мелкий, и Хаширама закидывает его на плечо в одно движение, легко вскакивает на дерево и бежит по направлению к подготовленной пыточной. Настроение у него отличное, он даже не ожидал, что все будет так просто. Конечно, сила Изуны в иллюзиях и сенсорике, а ни то, ни другое против Хаширамы в лесу и не могло помочь, но всегда следовало ожидать каких-то сюрпризов. Ан нет, не почуял и попался, и брата поблизости нет, чтобы узнать и вытащить. Хаширама хочет знать, каково Учихе будет самому стать жертвой. Когда не вытащат. Когда заберут самое дорогое и оставят без возможности сбежать. Когда непонятно, что случилось, а вокруг только Сенджу Мокутон.
Хаширама хотел бы, чтобы Изуна страдал так же, как пришлось страдать его брату. Чтобы не спал ночами, цеплялся за брата, потерял границы личности.
Он не менталист, но чтобы внушить ужас — менталистика совсем не обязательна. Они все это знают. Он готовился. Он может сделать кошмар реальностью без иллюзий и отпустить его переживать этот ужас. Тобирама не знает, что он допросил Сен-сана, и когда узнал про два полных круга большой печати, участь Учиха была решена.
В здравом уме никто не пойдёт даже на один. При паранойе — не согласится на второй.
И Изуна пусть ищет второй круг для себя.
Это не мстительность. Это любимый брат, что до сих пор не может спать один.
— Это было легко, — говорит Хаширама брату, опуская на пол лёгкое тело. Изуна не очнётся ещё долго, медицинскую технику Хаширама применил достаточно мощную, чтобы тот не пришел в себя раньше времени.
Тобирама смотрит на бессознательное тело. Таким тот совсем не страшен — он выглядит беззащитным мальчишкой, заметно младше своих лет, лицо расслаблено, глаза прячутся под веками, ресницы ярко выделяются на фоне белой кожи. Его хочется коснуться — и пробирает ощущением неправильности. Это его личный враг, сильный, опасный, легко превративший его жизнь в кошмар, он не должен выглядеть так беззащитно и невинно.
Было бы лучше, если бы он пришёл в себя. Рвался, огрызался, плевался ругательствами или умолял не трогать.
Тихий он вызывает ужас. Что он сейчас проснется, что он что-то обдумывает, а со спины прижмется Мадара, затащит Изуну в поцелуй, Хаширама окажется иллюзией и всё снова будет унижением, бесцеремонностью и откровением, на которое он не готов и не соглашался.
Поэтому на всякий случай Тобирама сам активирует медтехнику и осматривает Учиху.
Просто чтоб убедиться.
Но реальность — здесь, а не в кошмарах. Учиха — усыплён медтехникой брата, и сам брат — здесь, рядом, приобнимает за плечи жестом поддержки.
— Я рядом, — тихо озвучивает Хаширама. — Он спит. И будет спать, пока я не сниму технику.
— Раздеть, связать, — так же тихо отвечает Тобирама, — разоружить, печать, завязать глаза.
Хаширама согласно кивает.
Учиха в руках — лёгкий, хрупкий, откуда только силы в бою брались. Хаширама вертит его как куклу, вытряхивая из балахона, скрадывавшего реальную фигуру, а с ней и массу мелкого оружия, снимает штаны, обмотки с рук и ног, в тех что на руках — простенькие пространственные печати, в широком белом поясе — ещё печать, и кто знает, что хранит там Учиха. И кивает Тобираме. Тот не скрывая дрожи, ощупывает голое тело в поисках спрятанного оружия. Всюду лезет пальцами, рот, зубы, интимные места, хвост. Кое-что даже находит — в хвосте прячутся тонкие иглы и лезвия.
И с облегчением отдаёт Изуну брату. Хаширама качает головой на эту дрожь, связывает Учиху тщательно, чтобы не дёргался и возможности такой не имел. Наносит печать, сковывающую чакру, окончательно лишая Учиху и мельчайших шансов кому-то навредить.
— Хаширама…
— Не убью, Тобирама, — тихо успокаивает того брат, — но надо.
Тобирама и сам понимал, что надо. Но сейчас беззащитность Учихи пугала. Ками, он сражался с ним всё это время, и даже на ласковые издевки-улыбки почти не дергался, а сейчас хочет заползти в уголок и смотреть оттуда, как когда-то.
Смотреть и думать, заменять кошмар спокойным, чуточку возбуждающим действием.
Но у Хаширамы мягкий взгляд, говорящий, что он уже всё придумал, и это — для него. Ему станет после этого легче.
И Тобирама просто верит Хашираме, остаётся, наблюдает молча.
Брат скрывает глаза Учихи повязкой, усаживает его к себе на колени, применяет цепочку медтехник — насколько Тобирама видит, что-то схожее действием с наркотиками. И будит того.
На глазах — повязка, руки связаны за спиной и в паху тяжело — вот что чувствует Изуна, когда приходит в себя. Он пытается дёрнуться, ёрзает, но его удерживают на месте чьи-то руки, и он понимает, что сидит на мужских коленях. Первая реакция — удивление. Крайнее. Руки, повязка — ерунда, возбуждение — афродизиак, что ли? — тоже объяснимо, частый способ заставить рассеять внимание. Но посадить на колени к кому-то, вот так сразу? Это что-то новенькое. А в таких вещах, как плен, «что-то новенькое» обычно означает особенно изощрённую гадость. В фантазии Сенджу сомневаться не приходится, значит остаётся — ровно дышать и ждать, концентрируясь на ритме своего дыхания. Этот кто-то пересаживается удобнее, и Изуна чувствует всем своим голым телом, что этот кто-то выше и явно тяжелее. И одет.
А ещё у него — то, что это мужчина, очевидно, — широкие, твёрдые руки, оглаживающие его по бокам. И будь тут хоть больше контроля, знания, ему бы понравилось. Но неожиданно выкрученный сосок приносит только боль. Он шипит раздраженно сквозь зубы, но боль точно лучше страха. Реагировать на боль — не стыдно, главное — не думать о неизвестности. Не гадать судорожно, просто дышать, удерживаться от лишних движений, что могли бы выдать страх.
Хотя, может быть, напряженные мышцы по всему телу его так и так выдают — но это тоже кусок неизвестности. На плечо очень знакомым движением опускается подбородок — он сам так делал с братом, а ещё показывал такое одному общему с ним любовнику. И хочется спросить — «Тобирама? Это правда ты? Это правда всё хорошо и ты решил просто поиграть? Я не против, правда не против, но скажи что это ты!»
В воздухе чувствуется чужая улыбка, но не более, а потом Изуну резким толчком в грудину заставляют откинуться назад и прижаться к чужой груди плечами и связанными руками.
Толчок слегка сбивает дыхание, а с ним и концентрацию на успокоении.
И снова чужие ладони медленно проходится по животу ласкающими движениями. Изуна готов поклясться, что на Тобираму это не очень похоже, но мало ли чему тот научился за год? Или и впрямь не он? Чувство чакры сбоит, не давая разобрать, кто у него за спиной.
Рука скользит к ребрам, резко на них сжимается до протестующего хруста костей, и тут же легко щекочет, у уха — тёплое, ровное дыхание. Тот-кто-за-спиной играет с ним в непонятную игру, непредсказуемо чередуя боль и ласку. Изуна знает такие игры, умеет вести их сам, но не может поймать закономерности, и всё чётче и резче реагирует на внезапные вспышки боли. Укусы, слишком сжавшиеся пальцы, удачный тычок в болевую — и не поймать ритма, не понять, чего ждать в следующий момент — боли или чувственной ласки, которые становятся откровеннее.
С ним не стесняются играть, ломая только только пойманный ритм в самый неожиданный момент. Помассировать затылок под хвостом, пережать шею, огладить член и ткнуть под коленом. Две ласки, одна большая, три ласки и долгая полоса боли. А потом распустить хвост и нейтрально заставить поерзать по чужому члену.
Изуна уже нервно дёргается, пытаясь вырваться. Не то чтоб он верил, что поможет или получится, но сидеть безучастно сил нет. Его жёстко ограничивают, мешая трепыханиям, и продолжают играть в рваном, меняющемся ритме. Он шипит сквозь зубы от очередной вспышки боли, пытается выровнять дыхание — безуспешно. Оно сбивается, выдавая нервозность. Учиха пытается выкрутиться, откинуться назад, пересесть лицом к человеку. Но все копошения легко прерывают.
Изуна замирает столбиком, когда под повязкой два пальца легко, профессионально подныривают и поддевают глазное яблоко. Вытащить глаз — одним движением, но, убедившись, что намек понят, рука пропадает.
Хаширама держит чужой глаз легко, привычно. С тех пор как его научили работе с нервами, он именно на глазах и отрабатывал большинство техник. Сначала — из-за Мадары и пленных, потом привык. И знает, что несмотря на отсутствие нервов в самом глазе, если чуть повести пальцами вот так, сознательно Изуна и не заметит, тот почувствует всю хрупкость столь драгоценного для Учиха шарингана.
Тобирама смотрит на Изуну, замершего как статуя, ни единого не то что движения — даже микромимика застывшая, а ведь до того, как Хаширама коснулся его глаза — выворачивался, шипел. Тобираме, откровенно говоря, досадно, что Учих так просто испугать. Что их глаза — настолько очевидное слабое место, что об этом знают все — и все же, случись необходимость угрожать пленному Учихе, угрожают именно шарингану.
Только он на его месте, пожалуй, рванулся бы, заставил уничтожить бесценное додзюцу.
Все Учиха поступают так. Почему Изуна действует иначе? Неужели надеется сохранить глаз? Или считает мангекью достаточно ценным, чтобы постараться сохранить? Или мангекью, что забрали у владельца, всё равно опасно? Словно они стали бы себе пересаживать чужие глаза! Тобирама тихо фыркает и с двойственным чувством кладёт руки на локти Изуне.
Поддержки тот почти не замечает, и Сенджу посещают запоздалые угрызения совести. Ну вот зачем он это делает?
Изуна выглядит совсем мелким, беззащитным, юным. Он был таким же?
Тобирама не уверен, что хочет сознательно насиловать его и ломать. У него нет цели что-то конкретное получить, выведать информацию или убить.
Но вот если не будет на поле боя человека, что ищет его, как Мадара Хашираму, он будет… скучать?
Но это тот самый Изуна. Тварь, которая залезла слишком глубоко. Что ласково улыбалась ему в каждом бою весь этот год. Интересно, будет ли он так же улыбаться? Как скоро снова выйдет на поле боя?
Хаширама аккуратно убирает руку от глаза.
Изуна осознает, что с момента когда его глаза коснулись чужие пальцы, он не замолкая скулил, тихо-тихо. И вот это по-настоящему жутко. Он ещё сдерживает нервную дрожь, но это вряд ли надолго. Он не знает, что еще взбредет в голову тому, кто за спиной. Оставили ли ему глаза только временно, чтоб иметь инструмент давления — работающий, биджу подери, одно дело простой шаринган, но мангекью — совсем иной разговор. Его мангекью — для брата. Он не имеет права пожертвовать им сознательно, как пожертвовал бы простым шаринганом.
Усилия воли на то, чтоб заткнуться, уходят неприлично огромные.
Тобирама кладёт ему на скулы пальцы, оглаживает тонкое, знакомое лицо. Вспоминает, как оно склонялось над пахом Мадары, и, неожиданно для себя, и над его собственным членом.
Ему нравилось.
Блядь.
Тобирама ловит взгляд брата, тёплый, глубокий, и нежится в нём, как в воде, и мог бы — мурлыкал. Обнажённый брат, голый, красивый Изуна, жалость пополам с сочувствием, удовлетворением и гаденьким высокомерием, и запах секса.
Он скользит пальцами по лицу, намекая, что Учиха может дёрнуться.
И больше никаких иллюзий или опасности.
Ведь кому нужен Учиха без шарингана?
…он бы заставил пару пленных куноичи выносить семя и дитя Изуны. Странная мысль, но от этого позвоночник прошибает искрой возбуждения.
Вот только у Учихи не стоит — видимо, страх за глаза пробрал его настолько, что даже наркотик не помог. И это вызывает у Тобирамы откровенную досаду.
Хаширама выдавливает из самодельного тюбика — мокутон в личных целях он использует из-под полы едва ли не с момента его открытия, ранее прятался от старейшин, ибо не дело на такое тратить чакру, став главой клана — по привычке.
Тобирама принюхивается к этому составу и восхищённо хмыкает.
Не стояло, ужас перебил? Встанет. Ани-чан гениален!
Влажный чпок заставляет Изуну скрючиться прямо там, в три погибели, вздрагивая плечами на которых лежат веревки. Он помнит, с каким звуком хлопаются вырванные глаза. Это, конечно, не глаз, два его на месте — но перепуганное сознание велит проверить, моргать.
А вдруг это — уже не шаринган? — думает Изуна, и тут его поясницы касается влажная и склизкая ладонь. От прикосновения пробирает дрожью, которую он уже не может сдержать. У Сенджу много медиков и извлечь глаза аккуратно для них — не проблема. Он не может отделаться от этой мысли, и даже сжать зубы — не помогает успокоить дрожь перенапряженных мышц. Они могут забрать его глаза, пересадить — да хоть Хашираме, освоиться с их силой…
А кто-то придерживает его за плечо, ведёт ладонью вниз, меж ягодиц, проникает пальцами внутрь. А другой рукой гладит по щеке. Оттуда, где неплотно прилегающую повязку можно откинуть, проникая к самому драгоценному, выковыривая его.
Он жмурится отчаянно, медленно-медленно выдыхает. Он не может проверить, не уверен, что вообще переживёт всё это, и должен бы не думать о глазах, а только о речи — и не может.
Так глупо, все знают что на Учих можно и нужно давить угрозой шарингану, все пытаются — но только в исполнении медика это действительно угроза, а не похвальба, которая хоть и кончится уничтожением бесценных глаз, но не принесет пользы врагу. А то, что за спиной медик, Изуна разобрал — аккуратно вытащить глаз далеко не просто. Поймал его Хаширама, но в его клане медик каждый десятый, хороший медик — каждый двадцатый. И это просто безумно много.
Режь он ему лицо у глаз, было бы менее страшно. Такое с Изуной уже проделывали, пусть и давно. Шрам с переносицы он свёл сразу, но память осталась.
Если б он его хотел поиметь — всё равно сначала вырезал бы мангекью, чтоб ебать змею беззубую. Но его дразнят, просто дразнят этой нешуточной угрозой, заставляя шипеть в бессильной злобе, дёргаться на каждый жест, прошедшийся чуть ближе к глазам, но не пытаться больше вырваться.
Последнее — унизительней всего.
То, что его нашли чем пугать и будут пугать. Интересно, если он свихнется от страха за шаринган, что он успеет сделать? Наверное, он слишком затих, потому что кто-то раньше почти не кусался, а в этот раз наверняка только чудом не вырвал из его спины кусок.
Хорошо-хорошо, он не тупой, он будет подыгрывать и дёргаться, не надо гладить его виски! Изуне не должно быть так страшно, но оно есть.
Он слишком много пережил. Он видел слишком много безглазых трупов близких, чтобы не бояться. Унижение — не самая большая цена, но это всё равно злит — в первую очередь полной беспомощностью перед собой же. И он же может не вестись, но иногда в воздухе витает спокойная улыбка — а так не улыбаются те, кто не уверен в своих силах.
Про растягивающие его зад пальцы он вспоминает только когда чужие ногти от не слишком удачного движения чуть не царапают его там, рефлекторно сжимается, но на длинном выдохе пытается расслабиться снова, не причинять себе же лишней боли.
Пальцы быстро его покидают, пару раз впихнув внутрь чуть ли не горсть скользкой слизи. Смазка, всего лишь смазка, вряд ли враг настолько же больной фантазией обладает, чтоб трахать его по вытащенным из других людей жидкостям.
В который раз Изуна пытается съёжиться, но его тянут за связанные веревкой за спиной руки, заставляя распрямиться.
Он не просит, не говорит, не молит, но лишь пока. Только мелко вздрагивает, послушный, согласный. И словно наяву слышит вроде бы давно забытое и пережитое «маленькая юдзё», всплывают в голове эпизоды недели, что тринадцатилетний парень провел в последнем плену. Насилием его больше не сломать, но у него всё ещё есть болевые точки, и глаза, предназначенные брату, одна из них.
Ками, почему ему не воткнули кляп!
Вокруг — тишина и потому касание ещё пары рук, которых не должно тут быть вообще — пугает не на шутку. Обычно Изуна почти не доверял тактильным ощущениям, зрение и сенсорика были настолько точнее, что это просто не требовалось.
Но теперь, с завязанными глазами и сбоящим чувством чакры, определить, один ли человек рядом, двое или больше он не мог. Вот у спины — две руки. Или одна, а ещё одна гладит по щеке, поправляет повязку? И его толкают на колени, лишая определённости. Он сидел, чувствовал чужую спину, а сейчас стоит и может ловить только ощущения.
Или податься вперёд, ведь если двое — он нащупает другого человека?
Не нащупает. Сверху падает рука, прижимает голову к…полу?..татами? лбом не понять, а вокруг душной пеленой падают волосы. И выпрямиться из согнутой позы не дают, как и ощутить, где ещё один. Контролировать собственное тело он не может — страх за глаза, страх плена — давний кошмар. Если он переживёт это, оставшись при глазах — придётся хорошо поработать со внутренним миром и воспоминаниями, чтобы перестать дёргаться и снова суметь спать. А если ему вырвут глаза — скорее всего, второго распада личности он просто не переживёт и останется только ждать брата в Чистом Мире.
Ему слишком жутко, чтобы думать об этом. Потому он старается сосредоточится на руках, щиплющих и неприятных, а не на лежащих на лице ладонях.
Особенно плохо, когда его в три руки приподнимают, и в зад пытаются сунуть пальцы, не понять, сколько, но много, разом. И параллельно глаза накрывают сначала ладонями, а потом ощупывают кончиками пальцев. Изуна отчаянно жмурится, и от усилия текут слёзы. Много больше жидкости будет, если пальцами ткнут в глаза и выковыряют так, разрушив драгоценный шаринган, если решат, что больше им он не нужен.
Глаза, предназначенные брату.
В него проникает чужой член, но, право слово, это такие мелочи, мышцы привычно расслабляются, сам Изуна выгибается и принимает наиболее удобную позу, он готов извиваться, подмахивать и вылизывать, если его пообещают просто убить, без изысков и игры с глазами.
На что он готов даже за лживое обещание, что его отпустят с шаринганом — хотя бы одним, Мадаре хватит! — он искренне старается не думать, всхлипывая и ёжась, желая свернуться в себя, но его хватают за хвост и заставляют выпрямиться.
В такой позе — неудобно, ещё и потому, что тот, кто его трахает — выше, и от этого проникновение глубже и болезненней, но он едва это замечает, чувствуя, как следы слёз на щеках холодят кожу, как по ним прокатываются новые капли. Он ещё пытается как-то дышать, но на веках — чужие пальцы, и дыхание замирает в горле, его просто сводит судорогой.
Пальцы гладят его веки, а потом снимают повязку в одно движение, сгибают в спине, наклоняя к полу, и судя по всему, чужому члену, но его волнует не это.
Он поднимает веки, пытается моргать, но это не помогает. Перед глазами тьма. Абсолютная тьма. Даже не темнота — а её отсутствие.
А сожмурившись, он чувствует пустоту в глазных впадинах.
У него нет глаз. Вообще.
Если вдуматься, он не понимает, когда и как это случилось, и как он этого не ощутил, но думать логически мешает не просто страх даже — парализующий ужас, от которого сводит жестокой судорогой все мышцы, и даже непослушная чакра на считанное мгновение подчиняется этому состоянию. Его скручивает в клубок, так что колени прижаты ко лбу, и не вздохнуть, не найти в голове ни единой связной мысли, кроме чистого страха.
Ему плевать и на то, что его заставили развернуться обратно, в открытый рот пихнули чью-то плоть, придерживая челюсть, и на руки, скользящие по спине, и на плоть в кишках и самом нутре.
Глаза. Его драгоценные глаза, достояние клана, нежно хранимая для брата сила, его зрение, его шанс, его будущее. Мадара.
Он пытается скорчиться, сжаться, уверить бунтующий разум что это всего лишь кошмар, но его хватают за плечи, силой выпрямляют, перехватывая одновременно и за бёдра, растягивая вертикально, и он, кажется, кричит от ужаса.
Никакие ощущения тела не в силах перебить этот ужас, и сознание просто отключается, тело обмякает в чужих руках.
***
— Ани-чан, — тихо зовёт брата Тобирама, глядя на обмякшее с тихим вскриком тело. — Вижу. Потерял сознание, но жив и в порядке. Лечить не надо. — Ага, — говорит Тобирама и украдкой гладит чудом вовремя отпущенный братом хвост. Изуна красивый. Даже испуганный до крайности, приложенный гендзюцу и почти силой трахнутый, без извращений, без всего, но потерявший сознание. Такой… — Не убивай его? — Он милый? — невпопад интересуется Хаширама и Тобирама фыркает. — Он потерял сознание… интересно, почему. — Нервная система не выдержала, — отвечает ему брат. — Похоже, он боится за свои глаза несколько больше, чем я рассчитывал. Хаширама вздыхает. Привести Учиху в сознание и продолжить было возможно… Но это был риск, что вслед за нервами у того откажет сердце. Маленький хрупкий Учиха. Глаза Изуны спрятаны под длинными ресницами, и даже во сне он вздрагивает от прикосновения к ним. Тобирама склонился над Учихой и привычно очерчивает его лицо. Красивое. И признаётся себе, что хотел бы повторить тот минет. И многое — ещё. Потому что понравилось. И до сих пор нравится. И даже вот так, он же всё равно рядом, близкий, хороший, тёплый. Как же всё-таки жаль, что сознание Изуны так громко хрустнуло с первого же прикосновения к глазам. А Хаширама спокоен — он добился обеих своих целей. Навряд ли Учиха оправится от пережитого страха быстро, а брат явно перестал испытывать перед ним страх. Ему этого достаточно. Он задумчиво гладит висок Изуны. Белая кожа, хрупкие косточки, слёзы, отчаянье. Такое, отравившие Тобираму чудовище оказалось очень человеком. Живым, чувствующим. Получившим по заслугам, но от этого не ставшего менее завораживающим младшим братом Мадары. Кажется, он знал Изуну всю жизнь по рассказам друга. — Я перевёл обморок в сон, через пару часов оставим в лесу, — соглашается Хаширама. Он не говорит, что, проверяя состояние пленника, немного подлечил тому нервную систему, чтоб он не двинулся, когда очнётся. Он смотрит на скукожившегося от иллюзии Изуну. Он только что впервые увидел в нём человека. Что-то чувствующее, живое — и, как ни странно, близкое, то, что всегда было где-то рядом. То, что так хотелось просто тронуть, провести ладонью по коже, обнять, развернуть лицом и поцеловать. Вылизать все уголки тела, рассмотреть все стремления, оставить под боком — и следить, как он растёт, превращаясь из юноши в мужчину. Поцеловать каждый выступающий позвонок, расчесать и подровнять бойцовски вздыбленные волосы, любоваться красивым лицо и напоить чаем. Ему немного стыдно, что они с Изуной сделали так мало. Тот долго издевался над Тобирамой. И так же стыдно, что Учиха для него не просто брат Мадары, которого бы лучше оставить в живых, а нет — и не надо, а кто-то, кого он хочет узнать. Того, кто стоял против Тобирамы и выстоял. Кто нашёл ключик к каждой его хитрости, того, кто может, умеет улыбаться тепло даже врагу. Узнать, почему он сделал с Тобирамой то, что сделал. Лучше бы он убил его сразу. Тогда сознание не разрывали бы столь сложные противоречия. Хаширама осторожно поправляет повязку у Изуны на глазах, пропитывает её восстанавливающей мазью, устраивает на футоне в четыре руки с братом, и манит того к себе. Они оба ещё возбуждены.***
Сознание возвращалось неохотно. Первым — ощущение повязки на глазах, мокрой и липкой. Потом — воспоминание о вырванных глазах, от которого моментально окатило ужасом. Рука сама дернулась к повязке, ей ничто не помешало. Он сорвал повязку, прижал пальцы к векам и ощутил, что под веками — не пустота. В голове — ровно одна мысль: «Проверить! Срочно!» — и он открывает глаза. Те не желают открываться, что-то липкое склеило ресницы, но он не обращает внимания на боль. Перед глазами — лес, привычные чуть расплывающиеся листики вдали, чёткое зрение вблизи. Рефлекс на активацию додзюцу, чакра послушно приливает к глазам и мир обретает привычную чёткость. Живой лес, мелькнувший зверь, солнечные лучи сквозь листву. Он поднимает ладонь и видит, как течет в чакраканалах его чакра. Его медленно отпускает. Его глаза на месте. Это по-прежнему его мангекью. Тогда что это было? Только сейчас возвращаются остальные чувства. Сенсорика, тактильные ощущения, слух, запахи. Вокруг — лес, он сидит у ствола дерева, прислонившись спиной, вокруг — никого на весь радиус сенсорики. Но повязка на глазах, пропитанная какой-то мазью, ощущающиеся следы на теле подсказывают: то, что он помнит — не просто кошмар. Только сейчас он понимает, что тьма и ощущение отсутствия глаз пришли внезапно. Гендзюцу? В том состоянии он легко мог в него поверить, был уже достаточно напуган за судьбу глаз, да и сбоившая сенсорика не помогала. Неважно. Это была просто иллюзия… От облегчения он снова сбивается в комок и не скрываясь плачет. Долго, тихо, выплёскивая всё пережитое. Ощущение чужой чакры на границе сенсорики заставляет встряхнуться. Он чует людей и шиноби на расстоянии нескольких километров, и этого вполне достаточно. Осмотревшись ещё раз, он понимает, что он там же, где его поймал Хаширама. Отсюда не так далеко до одного из клановых убежищ. Изуна поднимается на ноги — те едва его держат, во всем теле слабость от эмоционального перенапряжения, но он берет себя в руки и неспешным бегом направляется к убежищу. Он вполне успеет туда убраться. А уже там — отмоется, постирает одежду и сядет в медитацию. Осматривать свой внутренний мир и чинить повреждения. В его внутреннем мире его страхи — это тьма, отгороженная стеной. Сенджу хорошо постарались, и, скорее всего, стена рухнула. Нужно будет восстановить её, взглянуть в глаза своим страхам, иначе он просто не сможет нормально ни спать, ни жить. Но ничего. Вот сделает всё, что надо, и вернётся домой. В конечном счёте, ничего фатального не произошло. Ничего такого, с чем он бы не справился. Ничего такого, чего с ним не случалось раньше. За его спиной из дерева выступает Хаширама. Тёплые глаза, мягкая улыбка, водопадом стекают роскошные волосы. Он смотрит на уходящего Изуну, тот бежит целенаправленно — значит, всё в порядке. Садится туда, где сидел Учиха, что не обратил внимания на то, что он одет и чист, так был перепуган о судьбе глаз. Плакал. Тобирама просил не убивать Изуну. И Мадару. И улыбался. Если бы не эта улыбка, Хаширама всё-таки проверил бы, поднимется ли у него рука на теплоглазого Учиху. На них обоих. Изуна же пришёл в убежище, первым делом разделся, тщательно осмотрел — себя, одежду, снаряжение. Большая часть на местах, одежда и тело чисты — позаботились, ну надо же. Тщательно прогнал чакру по телу, избавляясь от остатков чужой, а заодно и определяя её. Результат был предсказуем — Хаширама и Тобирама. Он и не знал, что они умеют накладывать гендзюцу. Впрочем, судя по следам чакры, та иллюзорная тьма была схожа по манере с иллюзиями Мадары — дубиной по затылку, мощная, грубая. Был бы в себе — отличил бы легко и сбросил бы. Но сбой сенсорики и страх за глаза — и вот, даже иллюзию опознать не может. Изуна досадливо фыркнул. Следов на теле было мало, а что есть — заживёт легко. Главное сейчас — внутренний мир. Личность. Изуна сел на пол в лотос по центру комнаты, закрыл глаза и шагнул в своё подсознание. Его заливала тьма. Отблески костра заметно поблекли, во тьме не было видно ничего, луна скрылась с неба. Изуна вздрогнул, тьма ощущалась почти материальной, касающейся кожи, и бросился к костру, шагнул в пламя. Оно облизнуло одежду и кожу, выжигая всё наносное, наполняя уверенностью. Пламя его любви к брату, обращенное в могучую защиту, но даже она сейчас трещит по швам. Если и пламя погаснет — последнее, что тут осталось — повторный распад личности и смерть. Может быть, зря он поспешил, стоило позвать брата, тот подстраховал бы, ведь стоит костру угаснуть под натиском тьмы — и он уже не вернётся. Тьма не ярится, она ползет тихим кошмаром, мерным шёпотом и с прошлого. Тянет щупальца, и как бы ни вжимался он в пламя, она была всё ближе. Щупальца перед лицом перехватила тонкая, прозрачная рука. Изуна резко выдыхает. Это его мир. Здесь он — властелин, и его здесь защищают могучие стражи, созданные его любовью. Серебристое сияние воли разгоняет тьму, питается светом костра и нежным запахом цветущих камелий. И даже прохладным ветерком, что веет над озером, что сейчас скрыто во тьме, Изуна замечает это и смеётся, громко, нервно, но от этого смеха тьма расползается. Тобирама поможет ему справиться с тем, что сотворил здесь его брат, хочет он того или нет. Изуна идёт к тому, что осталось от стены, и тьма расступается. Главное — думать о том, что держит. О пламени, камелиях и бездонном озере. Тень заходит за стену и улыбается, Изуна чувствует это. Собирает камушки, гладит по скуле. Костёр за спиной отбрасывает тени и тьма в них не липкая, склизкая, а как волосы Мадары: домашняя и послушная, как угольки в его трубке. И даже озеро с вечным льдом — это же тоже не всё равно Тобираме. И он тут, рядом. А лёд уже с год как растрескался и стаял. Стена не разрушена до основания, но в ней зияют бреши. Громадные, серьёзные, оплетённые ветвями мокутона. И Изуна выдыхает пламя на них, иначе врастут, останутся закладкой и от животного ужаса перед старшим Сенджу он не избавится никогда. Дерево не хочет гореть, взбрыкивает плетьми тьмы, но Изуна не позволяет себе остановиться. Он выжигает закладку и на небе снова меж черных туч проявляется серебристая луна. Ему ещё долго придётся ходить кругами, вырывая живучие побеги. Но надежда, что не надо будет звать для этого брата, есть. Надо всё очистить сейчас. Полностью. Да, он будет валяться без чакры, без сил, ходить под себя, пока хоть чуть-чуть не восстановится. Но это страшно. Слишком страшно. А Хаширама живёт в том же мире, что и он. Когда он заканчивает, ему становится ощутимо легче. Его ещё потряхивает, но неконтролируемый, звериный ужас, требующий бежать как можно дальше, ушел. Изуна вываливается из подсознания, падает на пол лицом вниз, сплевывает желчь и кашляет. Чакры — сущие крупицы, но он призывает Акихико на все остатки, требует сказать брату, что задержится с возвращением, и отключается, едва кот уходит.***
Рыжий кот приходит к Учиха-доно, когда тот заканчивает ужинать. Сидит Мадара в полутёмном помещении, на блюде кости рыбы, в чаше остатки риса. Кушающий в одиночестве Мадара кажется невероятно одиноким, но совсем не тяготится этим, и Акихико просто щурит на брата хозяина глазищи. Тот — большая хищная птичка, но не добыча, а сам не съел бы бедного котика. И он прижимает пушистые ушки, обвивает хвостиком лапки и рассказывает про Изуну-Хозяина, про призыв, про приказ сообщить, что задержится с возвращением. Мадара слушает, резко требует рассказать о состоянии брата. Акихико рассказывает, не упуская деталей, что хозяин в клановом убежище, жив, зряч, следов на теле минимум, истощен в чакре, но взгляд живой. И Мадара выдыхает, отпускает кота. Ему уже доложили о том, с кем встретился его брат на пути с миссии, и Мадара уже спланировал и просчитал, куда идти вытаскивать брата. Ему дважды приходилось спасать младшего из плена, ведь охота на Учиха ради их глаз и силы никогда не прекращалась. И это были крайне мрачные воспоминания. В первый раз Изуне было одиннадцать, одна из первых миссий без брата рядом. Для своих лет мелкий был и силен, и умен, но командир отряда не послушал мелкого сенсора. У него-де и таланта в сенсорике больше, и опыта, а что мелочи подопечной кажется — так пусть глаза разует. Ишь, третьего томоэ нет, а уже командует, что думает, сынку главы клана всё можно? Не наследник же. Изуна потом говорил, что на то, как с самовлюбленного идиота сдирали заживо кожу, он посмотрел с удовольствием. А вот после, когда занялись им самим, готовя к операции по пересадке глаз и приговаривая, что девятилетка с двумя томоэ — большая удача, когда девчонку постарше с одним томоэ из его команды, толком не знакомую, насиловали и разделывали ещё живой у него на глазах, надеясь заставить его додзюцу эволюционировать и пересадить своим полноценный шаринган — ему было вовсе не до смеха. Даже когда та бросилась в самоубийственной попытке лишить себя глаз на чужой нож, всё равно было не смешно, даже при виде перегрызенного горла трупа, у которого стояло. Её всё равно поймали за волосы и просветили, что обрубка с пиздой хватит, чтоб регулярно рожать новеньких, хорошеньких детей с чудненькими глазками, даже если она сама глазок лишится. Она долго кричала, плакать Изуне никто не мешал, хоть и смеялись над ребёнком. А ему просто хватило понимания, что у мамы тоже был шаринган. И будь у них с Мадарой сестра, у той тоже были бы алые глаза. И хорошо, наверное, что они с братом не женщины. Третий сокомандник Изуны разрезал тогда верёвки, и удивительно для своего возраста выдержанно ожидал удачного момента. И когда Мадара, сорвавшийся и успевший каким-то чудом добрался и накрыл огнём всю неосторожную компанию, закрыл собой всё ещё связанного и бессильного Изуну от шального куная. И умер на нём. Мадара просил брата не смотреть. Добить эту девочку, искалеченную, которой не успели отрубить только левую ногу, с частично содранной кожей и месивом на месте глаз, было для Изуны вопросом даже не чести, а возможности отблагодарить ту. За храбрость, отчаянье, поток ругани на врагов, пока та ещё могла внятно говорить, пока у той был язык. Её бы не спасли. Жить тем, что от неё осталось, не смог бы никто. Изуна плакал, когда делал это, и мир действительно расцвёл новыми красками. Новыми цветами третьей запятой полноценного шарингана в глазах. Мадара после долго рычал на окружающих, не давал никому уводить Изуну надолго одного и вообще трясся над братом. От мысли, что брат выжил чудом и самоотверженностью сокомандника, что помнил, кто предупреждал командира об опасности, Мадару пробирало ледяной дрожью. А Изуна, игривый, смешливый котёнок, жался к брату и плакал ему в плечо ночами, не в силах уснуть и забыть. Тогда они вместе бродили по внутреннему миру Изуны, и вместе построили прочную стену, отгородившую кошмары от сознания, а гендзюцу авторства Изуны стали ещё кошмарнее. Чем больше ужасов он видел сам, тем больше мог внушить. Мало кто понимал на самом деле, чего стоило улыбчивому, жизнерадостному красавцу-Изуне имя Повелителя Кошмаров. Мадара помнил, как всего через полтора года после того плена Изуна, что так и не ушёл на отдельный футон от него, однажды вечером явился спать встревоженный, и решительно полез к брату целоваться. Мадара, которому тогда было пятнадцать, едва успел перехватить брата, уточнить, что вообще происходит и чего младший добивается. Изуна и озвучил, и у Мадары волосы дыбом встали от таких новостей. — Я завтра уеду. На год. Буду… ученицей Саяко-сан. Со всеми… обязанностями. Нии-сан, я… Я знаю, тело только инструмент, отец сказал, мою внешность грех не использовать, я не подведу, но я не хочу первый раз не пойми где и с кем, пожалуйста, не отталкивай меня! Женщины у брата были, Мадара сам водил его к Акеми, но это не то. Совсем не то. И он не отказал брату в его просьбе, в которой пополам с решительностью звучало почти отчаяние. За тот год Мадара редко видел брата, а видя — поражался тому, как Изуна менялся. Да, отец был прав, и это ученичество научило брата соблазнять и мужчин, и женщин, быть воплощением очарования, и это не раз пригодилось клану, но оно же и надломило что-то в его психике. Изуна после так и не перестал воспринимать своё тело как инструмент, полезный, но не имеющий ничего общего с личным, такие слова как «личные границы» и «комплексы» позабыл вовсе — кроме нервного отношения к личной силе, и женщиной прикидывался так, что и Мадара не сразу мог узнать, не говоря уж о прочих. И Мадара не мог отделаться от мысли, что это не закончится для брата хорошо, параноил, срывался на окружающих, испортил отношения с родителями, что не собирались терпеть выходки взрослого сына, но именно он оказался прав, когда сорвался на слух о том, что на мужчину, на которого у Изуны был последний заказ, напали. Изуна был силён, но ему не было ещё четырнадцати, он отбился от первых нападающих, что решили помимо заказанного им гражданского развлечься с миловидной девушкой и её служанками, но не смог уйти от засады, замаскированной со всем профессионализмом взрослых, матёрых шиноби. То, что Мадара нашёл неделю спустя, разыскав и место нападения, и следы, пройдя по ним и отыскав брата, назвать живым в полном смысле слова было уже невозможно. В какой-то мере младшему повезло — необратимо искалечено его тело не было, хотя травм хватало, но грань распада личности была пройдена. Во тьму внутреннего мира Изуны он тогда пошёл не один. Родители поддержали его, пошли с ним, и вместе они смогли найти в бескрайнем мраке то, что осталось от Изуны, снова разжечь костёр и разогнать хотя бы часть тьмы. Но дальше собирать личность брата из осколков Мадаре пришлось самому. А всего полгода спустя они обрели мангекью и на их плечи упал клан. Он не знает, как они оба не спятили. Не знает, почему ледяное озеро разрослось, почему Сенджу отдали тело Таджимы, из каких закоулков брат нашёл свои старые привычки. Если бы Изуна не приходил к нему ночами сам, он бы точно чокнулся. От заката и до рассвета он мог отдохнуть, просто смотреть на встрёпанный затылок, тонкие пальцы, небольшие ступни клубочком свернувшегося Изуны. Кошмар наяву, брат в руках, редкие мгновения покоя, когда он спал у него под боком, искалеченный жизнью, людьми, судьбой. За время бытия у Саяко Изуна разобрался в разведке, подхватил ниточки, заботливо вложенные в его руки старой шлюхой, сошёлся с Акеми и вник так, как никогда не смог бы сам Мадара. Ходил ночами по врагам, оттачивал на людях мастерство, пел колыбельные пленным, сидя у изголовья, вплетая в мелодию сложные иллюзии. Вывернуть разум, растоптать, сломать личность. Ничего такого, что не делали бы с ним самим. И жертвы седели в его руках, а «Зов Кошмара» ушёл в народ, как песнь тех, кому нечего больше терять. Поступь Повелителя Кошмаров легка, гражданские зовут его просто Кошмаром, он — его маленький брат, котёнок и солнышко, звонкоголосый, ласковый, нежный. Он льнёт к рукам и неизменно пытается взять на себя больше, чем может вынести. И Мадара сам скоро поседеет от страха. Он не сможет выжить без брата. Не захочет. Зачем ему это всё без самого важного человека? А тот только улыбается. Мадара хотел бы обнять его, закрыть собой и не выпускать из рук, никогда. Тот, кого он собирал из осколков, когда окружающие дважды готовы были его похоронить. И он не даст ему уйти и в третий раз. Мадара опускает веки. Он никогда не сможет не беспокоиться за брата. Тот всегда будет его слабостью, тем, что для него самое важное, кого он хочет защитить. Но он взрослый, сильный, напоминает себе Учиха. Его глаза сильны, он умён и талантлив, и Мадара старается не обижать его недоверием. Но если он не вернётся в ближайшее время, то наплюёт на это. Живой и дующийся Изуна порадует его намного больше мёртвого и героического. Собираться сорваться на помощь стоит уже сейчас. И если бы не кот, он бы уже был бы в пути. А так он ещё немного подождёт.***
Через двое суток и благословений ками, что еда тут есть и та, до которой можно просто доползти, и вода есть, Изуна даже относительно приходит в себя. В подсознание лезть рано, но всё равно придётся, понимает он, там колышется за тонкой перегородкой тьма и ужас, что уже просачиваются. Зачем Сенджу это сделали, и сделали именно так? Он не знает. На самом деле не понимает, почему его не убили и не лишили зрения, хотя имели такую возможность. Впрочем, ему в любом случае придётся много и долго бродить за стеной, перебирать воспоминания по крупицам, составлять картину произошедшего. А значит, выводы он сделает, рано или поздно. Его не зря назвали Повелителем Кошмаров. Он повелевает ими — как чужими, так и своими собственными. Страху не взять над ним верх снова, ему уже не тринадцать. Изуна выдыхает и снова идёт навстречу своим страхам и врагам в собственной голове. Делает он это не совсем контролируемо, всё-таки спать после такого оказалось не самой умной идеей. Потому он оказывается, как проваливается, в собственном подсознании, без контроля осознанного погружения. И это страшно, потому что где-то там Хаширама. Поэтому он держится у костра, сидит к нему спиной, кутается в запах пепла, что почти видим сероватой теплой дымкой, и отдыхает. Его воля — серебристый барьер вокруг. Он тоньше, чем привычно, но пока за его спиной — пламя, а в глазах — мангекью, его, родное, предназначенное для брата — он справится. Да, где-то там во тьме — Хаширама. Но это его, Изуны, мир. И хозяин здесь — он. Он ищет в себе силы не бояться и находит их. Смотрит, вглядывается во тьму, у которой длинные прямые волосы и терпкий запах разнотравья, и чувствует вкус крови на языке. Вкус брата. А ещё угольки трубки, пепел техник Катона, широкие и тёплые накидки, глубокий голос самого близкого человека. И собственное серебряное сияние, отражение огоньков из его мира. В мире брата Изуна — серебристые демонические огни баканэко, что игриво пляшут, что сожгут любого, кто полезет к ним, кроме родного, бесконечно любимого брата. Изуна греется этой мыслью, и просыпается отдохнувшим. Он готов к новому погружению. Стена разрушена, в первый раз ему хватило сил лишь осмотреть её и выжечь закладку, сейчас надо начать восстанавливать её. Изуна погружается, и не сидит у костра, но шагает во тьму. Его воля — и серебристая тропа под ногами, и серебристый меч в руке. Вокруг сгущается тьма, густая, липкая, в ней скользят образы привычных, знакомых кошмаров. Изуна знает, что должен пройти мимо каждого из них, развеять их и изгнать, снова выстроить стену, что запрёт их. Он доходит до развалин стены, и под его взглядом та медленно начинает восстанавливаться. Этот процесс тянет из него силы, тьма тянется щупальцами, стремясь разрушить свежевосстановленные участки, Изуна рубит эти щупальца, не позволяя им коснуться свежей каменной кладки. Когда первая башня и прилегающие участки восстановлены и закреплены, Учиха чувствует себя вымотанным до края. Он разворачивается к костру, но из тьмы что меж ним и пламенем выступает тень Хаширамы. Тень улыбается, в её глазах — мангекью Изуны, ей даже не нужно атаковать и тянуться, чтобы быть ужасом. — Как отпустил, так и поймает снова, — шепчет тень, — ты слаб, слишком слаб, чтобы исполнить свой долг перед братом. Остатки сил тают стремительно, и Изуна в рывке бросается вперед, закрывшись мечом, и тень отступает, уклоняясь от удара, позволяет Изуне шагнуть в круг света костра и уже оттуда вернуться в реальность. В реальности Изуна тяжело дышит, успокаивает ускорившееся сердцебиение, ощупывает глаза, подтаскивает к себе кадку с водой и смотрит на своё отражение. Всё хорошо. Его глаза при нём. Это просто страх. Всего лишь его собственное воображение. Поесть, попить, передохнуть пару часов — и снова шагнуть во тьму. Дальше будет только легче, он должен замкнуть стену как можно быстрее. И пусть в ней останутся дыры и бреши, пусть тьма будет пробивать их снова и снова — основная часть будет держаться. Неделя непрерывных боёв в собственном разуме истощила Изуну, но он добился своей цели. Тьма его страхов оказалась снова заперта за стеной. За это время он перебрал по крупицам каждую деталь в своей памяти, восстановил ход событий, по косвенным признакам, следам и отголоскам разобрался, кто и что с ним делал. Тобирама почти не касался его, всё это от начала и до конца инициатива Хаширамы, а раз так… не было ли это просто местью за то, что он с братом сделал с Тобирамой, игра с глазами — попыткой заставить подчиниться, не удавшейся лишь тем, что Сенджу перебрали с давлением, а нежданное милосердие — благодарность за то, что и Тобирама ушёл от них с братом почти невредимым? О том, что его глаза предназначены для брата, Сенджу не могли знать, так что видимо хотели просто отзеркалить ситуацию на него, а получилось — напугать почти до смерти. Что ж, винить ему их не в чем, а от страха он избавится. Изуна возвращается в деревню клана спустя девять дней после встречи с Хаширамой, перебирается спать под бок к брату, говорит, что отлёживался после столкновения с Хаширамой, и брат не уточняет — ведь он жив, здоров и цел. Через четырнадцать дней после встречи он выходит на поле боя и привычно, ласково улыбается Тобираме, наблюдая, как перекашивает от этой улыбки Сенджу. И совсем неважно, что Изуна нервно вздрагивает даже от мимолетного взгляда на Хашираму — он переживёт это и справится. Он же не один и никогда не был один. Мадара следит за братом, но не замечает чего-то из ряда вон выходящего. Чего-то, что заставило бы обеспокоиться и припереть мелкого к стене. Изуна привычно весел и улыбчив, не более и не менее, чем обычно, и в боях ведёт себя так же, как и раньше, разве что спать под бок приходит постоянно — но это даже хорошо, им обоим так спокойнее и теплее. Мадара знает: если брату нужна будет помощь, он попросит о ней. А если ему всего-то нужно чуть больше спокойствия и присутствия брата рядом, чтобы недавняя встреча с Хаширамой один на один перестала тревожить его мысли — так это хорошо. Значит, Хашираме не удалось действительно серьёзно навредить Изуне.
