Мадара
15 марта 2017 г., 10:45
Мелкая деревушка на одном из побочных торговых путей была местом тихим и глухим, проезжающие караваны и пробегающие по делам шиноби местных жителей не тревожили, а трактир повидал всякое, оставаясь чистым исключительно оттого, что большинство мимопробегавших шиноби, бывших основными клиентами заведения, любили чистоту и готовы были за то приплатить.
В дела шиноби владелец не лез, кланов их не различал, разве что оружием просил бряцать на улице, не портя помещение.
Именно это место и выбрал Мадара, чтобы отдохнуть.
Изуна вернулся три недели как и уже снова усвистал на миссию по делам разведки, у Норико-баа приключилось обострение желания женить внука, команда отборных идиотов учудила очередной потребовавший разгребания косяк и вымотала все нервы.
В таких условиях даже знакомая чакра, ощущающаяся в трактирчике, не могла отбить желание отдохнуть. Ну или они подерутся — тоже отличный отдых. У Хаширамы, по слухам, тоже что-то стряслось, он гонял по игровым притонам и спускал в кости как бы не казну клана. Не её, естественно, но впечатляющие суммы, и не всегда появлялся вовремя Тобирама, чтоб остановить его. А если он не появлялся, то Хаширама проигрывал. Без вариантов, на что бы он ни ставил, по этому поводу уже начали ходить анекдоты.
Но Мадаре по-прежнему не было особого дела до главы Сенджу. Подерутся, поругаются, выпьют, забьют.
Всё смена деятельности. Главное — не искать его целенаправленно, решил он и зашёл в помещение основного зала, огляделся в поисках девочки-служанки, несколько десятилетних пигалиц носились тут по залу, обслуживая гостей.
Девочка к новому гостю подбежала быстро, провела к свободному месту и приняла заказ. Мадара почти не смотрел на неё — место, куда провела его девочка, было удобным, одним из немногих свободных, но вид с него открывался ровнехонько на братьев Сенджу. Учиха вздохнул, свалил оружие неаккуратной, но удобной для «выхватил и побежал» горкой, и начал выпутывать волосы из сочленений доспехов.
Хаширама и впрямь играл в кости, Тобирама косился на него с неподдельным раздражением. Не самая приятная глазу картина, но всё же лучше, чем очередная притащенная старой Норико девица или идиоты родного клана.
Тем более, что девчонка с заказом медлить не стала, а плотный ужин точно должен был помочь Мадаре немного примириться с несовершенством окружающего мира. Его и правда принесли быстро и довольно вкусный, а Тобирама утащил пойманного на жульничестве игрока в явном желании бить морду. Ну земля ему пухом, судя по довольной роже альбиноса, Хаширама за сегодня не проиграл ничего. Сложные отношения братьев Сенджу, хмыкает про себя Мадара, наблюдая как мимоходом знакомым по брату жестом Хаширама треплет воротник Тобирамы.
Часть окружающих шиноби, не слишком занятых своими делами, на сцену «Учиха-доно, с ленивой ухмылкой наблюдающий за Сенджу-доно с братом» косились настороженно — ёбнет, не ёбнет? Не пора ли уже бежать подальше и поминать трактирчик добрым словом?
И чем дольше Мадара наблюдал, тем больше ужин, выпивка и зрелище довольного Хаширамы приводили и его в благодушное настроение, тем больше народу тихонько мигрировало подальше.
Сенджу Мадару тоже заметили, но уходить не стали, и где-то в глубине души у того поселилось предчувствие какой-то подлости. Ну или их тоже чем-то заебали до такой степени, что лучше уж его лохматая рожа, чем родной клан.
Ближе к полуночи большая часть хоть сколько-нибудь адекватных шиноби рассосалась. Сенджу и Учиха перекидывались задумчивыми взглядами, у Хаширамы кончились желающие с ним сыграть, у Мадары кончилось саке и интересное зрелище, и чувство жопы заставило абсолютное большинство народа тихо и незаметно разбежаться.
Пару раз отлучавшийся Тобирама разбитыми костяшками не щеголял, но выглядел поспокойнее, чем раньше, что не помешало ему гневно унестись из зала, прихватив с собой одну из только примерившихся присесть служаночек.
Причина такого поведения очень скоро стала очевидна. Хаширама помахал ему и предложил сесть рядом. Мадара на это удивленно приподнял бровь, мол, я?
Хаширама истово закивал, широко улыбаясь.
Ёбнуло, понял Мадара.
Окружающие на эту пантомиму нервно сглотнули — тут чувство жопы проснулось даже у самых неадекватных. Мадара и Хаширама и сами по себе бывали поводом мигрировать подальше, Мадара и Хаширама в одном помещении были веским поводом мигрировать подальше, а Мадара и Хаширама за одним столом, играющие вместе в кости — были ультимативным поводом провериться на гендзюцу, а после — мигрировать куда-нибудь в другую страну.
А Учиха, меж тем, спокойно поднялся и подошёл, сел рядом с чем-то очень довольным Хаширамой.
Когда открылась дверь и в зал вернулся Тобирама, тот был почти абсолютно пуст и оглашался только стуком костей. Последний посетитель почтительно сбежал бесчакровым шуншином, когда к коктейлю из Хаширамы и Мадары, мирно играющих в кости, присоединился Тобирама.
Младший Сенджу окинул Мадару с Хаширамой нервно-раздражённым взглядом, который оба проигнорировали, занятые игрой. Условия были подобраны, по мнению Мадары, как раз на грани безобидного и того, чего ни один из них не мог себе позволить: одно желание, затрагивающее только их самих, строго личное, не связанное ни с кланами, ни с чем-либо публичным. Ничью было решено считать общей победой — несколько нестандартно, но Мадара уже там начал догадываться, что Хаширама хочет его на что-то развести. Отчего-то тому важно стребовать с него желание.
И промолчал, разумеется. Тем более, что в ходе игры он не раз замечал, как Сенджу ловко жульничает, и если выдуманное им желание Мадаре не понравится — он не преминёт этот факт озвучить.
Пока что они шли вровень, иногда уступая один другому несколько очков, и Мадара тоже не преминул чуть-чуть подыграть себе, чтобы по итогам предпоследнего раунда у них было равное количество очков. То, что в последнем раунде Сенджу ужом извернётся, но выкинет максимум, он не сомневался, и сам намеревался поступить ровно так же.
В конце концов, ему было любопытно, что же так сильно надо от него Хашираме — чтобы личное, да не затрагивающее кланы?
Тобирама дошёл до них с постной миной когда они обговаривали условие.
— Ани-чан? — подозрительно сощурился младший Сенджу.
— Да, Мадара, и Тобирама участвует, — без привычной улыбки ровно добавил Хаширама.
Учиха пристально смотрит на Хашираму, в попытках понять, к чему всё это. Этот развод — он ведь явно его тут ждал, слухи о проигрышах, реальные подставы, тонкое жульничество — не будь у него мангекью, не заметил бы. Хаширама, зачем тебе это?
Вопреки слухам, старую дружбу Мадара не продал и не забыл, не обесценился для него тот месяц, когда в итоге он выбрал не клан, а странноватого изгоя-шиноби.
А тогда Хаширама был не травим, но слишком отличался от сверстников, чтоб не быть им. И они подружились — несколько месяцев максимум, разговор, дурачества, тренировки. Он научил Хашираму улыбаться по-человечески. И выбрал его. И признал себя слабее. И много чего ещё — и вот сейчас то, что выросло, стоит и серьёзно смотрит на него. Требовательно.
Провести ночь с Хаширамой? Быть и снизу? И при участии Тобирамы?
Мадара кивает с непроницаемым лицом.
Лицо Хаширамы не выражает ничего, когда он кивает Учихе в сторону лестницы наверх. Его не удивляет согласие, Мадара всегда был честен, на то и был весь расчет, но Сенджу не мог не думать о том, что поступает подло по отношению к тому, кто всегда был его другом, даже будучи на другой стороне. Это было так странно — одновременно желать мести за то, что он сделал с Тобирамой, и сожалеть о том, что свою месть он всё же свершит.
Хаширама не знал, насколько Мадара поймёт его. Месть за брата — понятный им обоим мотив, но ведь зачем-то Мадара сделал то, что сделал?
После Хаширама спросит об этом. Если его станут слушать. Гордость Учиха, по которой он сейчас пройдётся, ему тоже навряд ли простят. Как и Изуну. А это значит, что у него всего один раз. Когда Мадара сам, почти добровольно — его. Тобирама уточнял, что его не целовали. Он планировал делать так же, но сейчас, глядя в тёмные глаза, непривычно не расцвеченные алым узором, он понимал, что не сможет.
Поцелуй — выражение чувств. Так, кажется, говорят и делают. А он хочет, чтобы Мадара знал, что он чувствует к нему. Так, как это самому Хашираме показал брат.
Как же сильно они все увязли, что не выбраться. Он надеется, что у него хватит сил довести всё до конца так, как надо.
Мадара… если бы ты знал, как скучал…
Мадара смотрел — и видел. И странные колебания, и решимость, и то, что Сенджу готовился, и желание его — не спонтанная дурость. Один вопрос — зачем? Зачем обставлять всё так? Почти-принуждением, проигранным спором?
Но это всё неважно. Потому что Мадара чувствовал то же, что и брат год назад. И почти неважно, что хозяин положения тут не он.
Это же Хаширама. Будет ли у них иной шанс на такую близость? Вряд ли. И жаль, что вряд ли. А значит, надо урвать что есть.
Тобирама? Мадара не против. Его младший брат как часть его, да и горячий, жаркий, страстный младший Сенджу физическое желание всё равно вызывал. Да, даже со своим мерзким характером. Это искупалось столь яркой любовью к брату, во имя которой он бы не испортил предстоящее действо чисто ради Хаширамы. Но и то, если бы хотел. Молчаливое переглядывание Сенджу, без объяснений — хотел.
Хаширама, зачем так? Ты мог бы просто попросить. Или если гордость — просто сказать. Этого хватило бы.
Хоть в разгаре боя! Было бы, конечно, неудобно сражаться с ним со стояком, но, наверное, лучший ответ и согласие придумать нельзя.
Они раздевают его сами. Частью — как часть условия игры по правилам Хаширамы, частью — потому что так было спланировано. Но и без всего этого, Хаширама хотел сделать это сам. Содрать с Учихи его балахон, не кусками, как иногда удавалось в пылу сражения, а целиком, коснуться — хотелось бы ласково, но нужно — иначе, грубо сжать пальцы на бледном плече, оставляя следы. Тобирама смотрит на брата из-за спины Мадары, и только что не шипит от того, что ощущает себя лишним. А Хашираму почти трясёт. Это же Мадара! Его друг детства, Дара, который мог бы объяснить, зачем они так с Тобирамой, нашлась бы причина, ну не мог же он так с братом Хаширамы, просто это был не он, его подставили!
Сен в чутье на чакру никогда не ошибается, а потому он с силой сжимает сосок, чудом не разрубленный пополам чьим-то чужим ударом, недолеченная рана оставила шрам, и Хаширама бы хотел его вылизать, но лишь пихает с силой Мадару в выбранную комнату, следом в комнату летит ком его вещей и заходят братья Сенджу.
Хашираме хочется скулить, и чтоб этого не видел брат. Хочется коснуться Мадары губами, перебрать позвоночник по косточке, что-то у него не так с позвонками, долечить все старые шрамы, обнять до хруста рёбер, поговорить, а целовать долго и ласково.
А у Учихи на лице лёгкое непонимание и замешательство. Хашираме хочется придушить самого себя за это молчаливое «Зачем ты так».
Тот действительно ничего не понимает. Его не волнует боль, неприятная мелочь, неспособная перебить мысль о том, кто её причиняет, и если б Сенджу наслаждался тем, что делает, — он принял бы такое внимание.
Но Хаширама не наслаждался. Не радовался, как в сражении, когда удавалось ранить. И Тобирама, что держался за спиной, не показываясь — не то чтоб это нервировало, но всё же отвлекало.
Зачем идти через себя, Хаширама? Вот что спросил бы у него Мадара, но пока у него нет права голоса.
Ничего. Он спросит потом, если не поймёт и так. Мадара послушно отступает. Если Хаширама хотел этого, по какой угодно причине, он это даст. Ему не сложно, тем более ради него.
Тобирама тоже видит нервозность брата и никак не может найти причины. Он ведь говорил, что если Хаширама до сих пор считает Мадару своим другом, то он не должен ничего делать. В конце концов, это ничего не значило.
Врал он тогда, конечно. И всё равно ему было тепло от того, что Хаширама выбрал брата. Не могла же эта нервозность быть ценой за выбор?
Или могла?
От этой мысли, от явного недоумения не сопротивляющегося Учихи, Тобирама не может избавиться от ощущения, что что-то не так. Он слишком хорошо научился понимать брата за этот год. И он обнимает брата за талию одной рукой, закрывает ему глаза ладонью, целует в шею, стараясь не смотреть на Учиху. Пусть вспомнит, ради чего он это делал. Зачем вообще они выслеживали, куда пойдёт Учиха, готовили слухи, когда не смогли поймать и подстеречь в одиночку.
Хаширама под знакомыми руками расслабляется. Всё так. Тобирама рядом, и он справится.
Деталей в картине происходящего для Мадары становится чуть больше, и он уже не выказывает такого недоумения, хотя ещё не понял ситуации до конца.
Тобирама же убирает ладонь от глаз уже снова спокойного на вид брата, и тот снова жестко хватает Учиху за плечо, заставляет опуститься на колени, раздевается быстро, словно боясь снова потерять решительный настрой.
Тобирама прокрадывается, иначе не скажешь, ему за спину, опускается на колени, трогает волосы. Мадара тихо вздыхает, прислушиваясь к ощущениям. Аккуратно, почти бережно, и этому Сенджу нравятся его волосы. Самодовольство тлеет где-то внутри, и из-под прикрытых век Мадара смотрит на Хашираму.
Он — совсем человек, но в глазах Учихи красивей любого из богов, Мокутон Хаширама, что избегает его взгляда.
— Я обещал, — шелестяще напоминает обоим Мадара. Только Хашираме от этого не легче. Но он справится и с этим — ради медленно оттаивающего брата. И какие тут медтехники, под взглядом Мадары — просто тёмным, без шарингана, но не мене цепким, ему это ни к чему. Но ловить этот взгляд на себе невыносимо, иначе он всё-таки сорвется, и Хаширама рвёт короткие чёрные пряди на макушке Учихи, заставляя его опустить голову и взгляд.
Мадара поддаётся сознательно, молча вопрошал, что не так. Красиво прогибается, прижимается к Тобираме, и тот поднимает ошарашенно взгляд.
Спрашивает, только шевеля губами, что случилось.
«Я его хочу, Мадару. Забрать к нам. Он хороший, тебе понравится!» — думает Хаширама и молчит. — «Хочу чтоб это была не месть. Хочу чтоб это было правдой.»
Брату он отвечает тёплой, уверенной улыбкой.
Тобирама улыбке не верит, он знает брата, но тот сам так решил и не отступится. И потому Тобирама касается жёстких и спутанных волос, не шарахается от прижавшегося к нему тела, даже не вздрагивает. У Учихи горячая кожа, это ощущается даже сквозь одежду, волосы металлической обгоревшей проволокой и весь он — пламя в человеческом облике. И подчиняется брату — добровольно, это видно.
Тобирама никогда не понимал, что именно связывает брата с Мадарой, но сейчас начинал понимать, что слово «друг» для описания их связи было откровенно блеклым.
Стянуть с него штаны, разодрать бинты обмоток, пока Хаширама тянет Мадару вверх за растрёпанные волосы.
— Руки, — коротко говорит Тобирама. Тёмный, непроницаемый взгляд в ответ, и Учиха молча протягивает ему руки, чтоб он их зафиксировал.
Никакого уточнения у Хаширамы. Тот уже сказал, что «и брат». И теперь беспрекословно слушается. Ведь если это зачем-то надо Хашираме, ему не сложно. Тихо дышать, подчиняться, чувствовать руки Тобирамы и даже считать это скорее плюсом, нежели минусом.
Хаширама, посмотри мне в глаза. Я хочу тебя видеть.
Сенджу Хаширама старается не сорваться и не смотреть, не касаться, не дышать этим запахом — чувством Мадары. Пепел, жар и кровь. Жадный, жаркий, голодный запах.
Хаширама понимает брата. Волосы Мадары — что-то неописуемое, пушистое, жёсткое ровно так, чтоб зарыться лицом или рукой было в чистое удовольствие. Схватить крепкую, белую, жилистую шею рукой. Сжать её и задушить Мадару было бы далеко не просто.
Это же Учиха-доно, гордый, со связанными руками, выгнувшийся, с прижавшимся сзади Тобирамой. Красивый, как никогда не будет лучшая женщина Огня и остальных стран. Самый лучший и родной, и Хаширама опускается на колени перед ним как перед божеством, в надежде, что это не увидят. Лижет эту шею, прижимает к себе.
Ма-да-ра.
Тот подставляет шею не задумываясь, это же не бой, это первая и последняя возможность, и нужно урвать, что есть, чтобы хранить хотя бы память.
Ни он, ни его брат не умеют иначе. Они могут не поддаваться чувствам, если так нужно во имя клана или друг друга, но получив возможность проявить их, не задев ни клана, ни брата, они не могут и не хотят скрывать то, что на душе. Хорошо. Хорошо быть рядом, хорошо от щекотки мягких, не как у Тобирамы, но около того, волос. От запаха тёплого, прогретого солнцем до самых глубин тела Хаширамы. От рук на плечах.
Мадара бы предпочёл чуть мягче. Чуть больше взаимных касаний и чувственности, а не грубой пародии на ласку, выкручивающей соски знакомым движением. И чтобы Хаширама смотрел на него, целовал, а потом валяться, мокрыми и опустошёнными оргазмом, и говорить о какой-то чепухе.
Но это же Хаширама.
И Мадара склоняется ниже, подставляя рукам Тобирамы беззащитный хребет и скользя лицом по груди Хаширамы. Тот смуглый, почти совсем безволосый, медово-гречишный, так и хочется черпануть ложкой. Или просто пропасть в этом великолепии.
Хаширама вздрагивает от этого прикосновения, в котором слишком много ласки. Насколько легко было касаться нервно шипящего и пытающегося вырваться Изуны — настолько же тяжело и больно от открытости Мадары. Связь, что между ними, — не то, чем можно пользоваться в целях мести, но выбора нет. Потому что это — ради брата. Брата, что остался жив только чудом, везением, что с таким трудом оправился от травмы. Не считая усилий, затраченных на это самим Хаширамой. Но вот это совершенно не важно — сколько пришлось работать над этим. Если бы всё зависело только от него, он бы и не обратил внимания. Но Тобирама убивал себя. Бессознательно, работая или кидаясь в явно самоубийственную затею или атаку. И после уже в руках Хаширамы вздрагивал и цеплялся за его плечи, сворачивался в его руках пушистым белым клубком. А брат — это больше, чем он сам. Это человек, что гладит руками позвонки Мадары, а чувствует кожу и кости в пальцах сам Хаширама. Это тот, кто готов принять его таким как есть, и всегда принимал. Любил, поддерживал. А сейчас касается Мадары, не оставляя следов на белой коже и ревности в душе.
Смотри, Тобирама, ты же видишь, какой он, Мадара, волшебный?
Тебе нравятся его волосы, шея, нравится трогать, и бёдра с плоской мужской задницей тоже нравятся. Какая похоть?
Разделить это чувство с Тобирамой, который не жертва, но и не насильник.
Тобирама смотрит и с холодной логикой разбирает на куски свои чувства, ощущение того, что он здесь лишний. Как год назад ему хотелось шипеть «да ебали б уже друг друга», глядя на братьев Учиха, так и сейчас он смотрит — и ему хочется шипеть то же самое.
Что бы ни чувствовал он сам, что бы ни делал — Учиха смотрит на Хашираму, видит только Хашираму и склоняется перед ним так, будто ему хватило бы для того и простой просьбы. И это раздражает до злости.
Лучше бы он этого не видел. Что бы он сейчас ни делал — будет глупым детским воплем «смотри на меня!».
И, в то же время, ни малейшего желания бездействовать. Он ведёт рукой по спине Мадары с нажимом, под ладонью горячая, сухая кожа, покрытая шрамами, следами недолеченных ран. Изуна таков же, на его бледной коже много следов сражений, в то время как оба Сенджу залечивали свои раны без следов. Это непривычно. Логика говорит то же, что и глаза. Следы от Хаширамы наиболее частые, словно их сознательно не лечили до конца.
Какая разница, между братом и Мадарой лезть или между Учихами?
Он всё равно будет лишним. Таким, кого можно, и можно нет. Это ведь неважно, кто-то кого почему-то назвали «Тобирамой». Сам по себе.
Он не Хаширама. Не Изуна. Не Мадара.
Тобирама понимает этот простой факт. Не может принять безэмоционально, но может спрятать взгляд смертельно больного животного. Которого опять поманили, он навыдумывал себе, а на самом деле оказался просто наивным мечтателем.
Прикрыть глаза. Обнять Мадару за пояс, перебрать рёбра, вцепиться зубами в лопатку. Не сжимать, выгрызая кусок мяса, а строго контролируя нажим.
Всё хорошо. Всё хорошо, Тобирама, ты не узнал ничего нового.
Дыши и действуй. Думать будешь потом. Как и чувствовать.
Учиха подставляет ему спину, расслабляется в руках — будто нет ничего естественней доверия тому, кто готов убить тебя, кто всегда был врагом. Но кто он для Мадары? Игрушка Изуны, брат Хаширамы? Разве повод это доверять ему так?
Конечно повод, кривит губы в выгнутую спину Тобирама. Просто предмет в чужих руках. Вещь. Одушевлённая? А какая разница? Если Хаширама не скажет, он не тронет Мадару. Если Учихи не возьмут, он не окажется между кем-то любимым. Не он, как предмет этой любви, а он как предмет между двумя взаимосвязанными её источниками.
Не поднимая головы, Тобирама скользит по спине Мадары ниже, щекоча волосами всё ещё чувствительную кожу. Он безопасен. Ненужен. Любим, но… Не сравнимо с любовью Хаширамы или Изуны к Мадаре. А тот отвечает им взаимностью.
А вот его место в лаборатории. Зачем он вообще оттуда вылез?
Хаширама же не видит того, что творится с Тобирамой. Ему самому слишком больно от того, что делает он сам. Он умеет причинять боль, почти всегда он бесчувственен настолько, что шуточки про бревно кажутся и не шутками вовсе, но это — Мадара. Тот, кто первым увидел в нём человека, а не странное, непонятное и чуждое существо, не понимающее человеческих эмоций.
Он жмётся к Учихе в извращенной попытке совместить боль и ласку, и боится взглянуть ему в глаза — как бы не впервые в жизни. Хаширама никогда не боялся шарингана, не боится и сейчас — он боится увидеть там понимание.
Тобирама легко толкает Мадару на Хашираму, заставляет того развести ноги и опуститься на колено самого Сенджу.
У Мадары уже стоит, от одной невинной близости с Хаширамой. Всё хорошо, ани-чан.
Правда хорошо.
Хаширама ловит брата, тянет ближе, мягко поднимает голову под подбородок и целует, долго, ласково, отвлекаясь сам и отвлекая брата, лишь бы не думать о том страшном понимании, что он может увидеть в глазах Мадары. И потому, что брат не будет пугать пониманием. Как бы ни любил его Тобирама, он его не понимает во многих моментах. И мнения их расходятся, но, что намного важнее, брат его принимал. Любым, таким, каким он был создан и каким сам себя сделал, кем стал.
Будь Хаширама чудовищем или ничем, брат его любил бы.
И он целует Тобираму ласково, заботливо и благодарно. За то что он рядом, за то, что не весь его мир умрёт с Учихой, за то, что между ними.
Мадара косится на целующихся Сенджу, чуть прикрывает глаза. Это хороший знак, говорящий о том, что те сблизились, и очень заметно.
Изуна тогда, год назад, отслеживая перемены в отпущенном Тобираме, несколько взволновался, когда осознал, что навредил куда сильнее, чем собирался, и ткнул в болевую, сам того не осознав, и так и не поняв, где она, эта болевая.
Но сейчас Тобирама целует брата, не выказывает ни страха, ни отвращения — и это хорошо. Что бы такого ценного не оттоптали они тогда — оно затянулось.
Значит, можно несколько расслабиться, отдать инициативу и просто подождать. Расслабиться, вспоминать о том, что Тобирама может, а Хаширама всегда в удовольствие. Принять более удобную позу, позволив им подтянуть друг друга ближе.
А потом Хаширама обрушивается на него с поцелуями.
Тот тщательно избегает целовать его в губы, но в остальном не обделяет вниманием, кажется, ничего. Мадара гнётся в его руках так, будто костей в его теле не предусмотрено, подставляется, дышит чуть учащенно — ему уже жарко, и связанные руки практически не мешают устраиваться так, как хочется и удобно. И в своих движениях он неосознанно опирается на Тобираму, откидывает голову ему на плечо, опирается на колени-локти. Игнорирует лишние прикосновения каждого из Сенджу. Ничего страшного, ничего такого, справляться с чем его не учила бы Саяко. И да, он тоже у неё учился в своё время, в виде акта своеобразной отцовской заботы. Таджима смотрел на сыновей мрачно и утверждал, что подобные навыки пригодятся им обоим с вероятностью единица, и у сыновей не было ни единого основания ему не верить. Он умеет насиловать. Саяко — умная, старая шлюха, она демонстрировала и ему, и на нём как это, когда берут силой, и мужчины, и женщины. Мягко, в качестве обучения, с должной подготовкой и уважением.
Так вот, то, что делали с ним Сенджу, не было насилием. Вообще.
Даже если они и хотели обернуть ситуацию именно насилием, у них не получалось. Грубость выглядела настолько наигранной и тяготящей самих же Сенджу, что воспринимать её хоть сколько-нибудь всерьёз не получалось. Мелкая неприятность, но не более. Её удавалось легко игнорировать. Стряхивать. Ну как флирт. Странный он у Сенджу, но если им надо, он потерпит. Неприятно, но не страшно, он шёл на это сознательно. И остаётся только выгибать шею под острыми зубами Тобирамы, подставлять уже ноющие болезненно соски Хашираме, и делать вид, что у него не стоит от всего этого.
Люди, искренне тебя желающие, не противные и очень и очень многое сделавшие, чтоб ты оказался в их руках, не могут оставить равнодушными. Но если Тобирама — это та самая перчинка, немного чересчур, которое плавит кости, то насилие Хаширамы над собой режет сердце.
И Мадара совершает глупость. Фееричный долбоебизм. Конченный идиот Мадара ловит ухо Хаширамы губами и едва слышно просит:
— Не думай, Хашира-ама.
Хаширама посмотрел на него абсолютно больными глазами. Почему-то тот считал необходимым делать так, как делал, — пусть от этого плохо было и ему самому тоже. На смуглом лбу — испарина, в использовании чакры Мадару никто и не думал ограничивать, и тот фонил жаром.
Он не хотел целовать Мадару, это было бы неправильно. Не давал тянуться к своим губам, уворачивался от намеков, понимая, что не сдержится. И в итоге всё равно ласкал своими губами чужие.
И нет, никто из них не плакал. Это не слёзы. Пот, просто солёный чрезмерно пот.
«Я тоже тебя люблю» в ответе на поцелуй ему просто пригрезилось.
Он хотел бы послушаться этой просьбы не думать. Но он должен сделать иначе. И в этот раз он выберет долг.
Кажется, внутри что-то хрустит и трескается, когда он, вопреки своим желаниям, жестко сжимает ладонь на шее Мадары, игнорирует, как он вздрагивает от этого жеста. Это настолько невыносимо, что срабатывают какие-то защитные механизмы. Когда остаётся только одно — «надо». А значит, он сделает.
Ладони Хаширамы на шее на самом деле не пугают Мадару, несмотря на то что душит тот всерьёз, не ломая шею, но не вдохнуть. И он смотрит в стеклянные тёмные глаза напротив и не видит там Хаширамы. Нет там Сенджу, только хрустит под каблуком зимних сапог что-то важное, но бесконечно разбитое. Он пытается развести так удачно развязанные руки, но его удерживает Тобирама.
И не позвать. Что случилось, Хаширама?
Тот бьёт коленом в печень, и Учиха инстинктивно складывается, сворачивается почти пополам, точнее, сделал бы, если б его не держали за горло.
А так просто хрипит, содрогаясь.
Тобирама за его спиной каменеет, сжимает руки судорожно, почти не осознавая, что этим обездвиживает Учиху. Он тоже видит остекленевший взгляд брата, и это страшно. Зачем?
В конечном счёте, Тобирама за прошедший год успел и оправиться почти до конца, и простить Учих — их действия, хотя и ударили в одну из самых уязвимых точек, помогли найти способ защитить её. И пусть это всё ещё уязвимость — он уже знает, что с ней делать и как защищать.
Хаширама говорил, что просто хочет удостовериться, что ему действительно больше не страшны Учихи, просто вернуть должок, но не такой же ценой!
И остаётся только цепляться — хотя бы за Учиху, он же не может не видеть, он же всегда был к брату ближе, он же не может это так оставить!
Хашираму же наполняет странная, неестественная отстранённость, будто от наркотика или чего-то подобного. Он чуть разжимает ладонь на шее, не выпуская, но позволяя вдохнуть, он ещё помнит, что убивать — нельзя, помнит, что собирался делать — и делает. Механически, уже привычно — вырастить крошечный плод на ладони, заставить распасться нейтральной слизью, смазать себя. Сжимает до синяков чужие бедра, когда берет человека в руках, шипит — сделанного определенно недостаточно, но физическая боль не пробивается сквозь отстраненную пустоту.
Тобирама сам подхватывает, разводит бедра Мадары, так, что Хаширама скользит легче, и Мадара благодарен ему за такую заботу, за хрустящие лучевые кости, за легкие волосы на плече и шее. Откинуть голову, ловя глоток воздуха, стараясь расслабить всё ещё напряжённое тело, которому больно и неприятно.
Хаширамы тут нет. Он был готов принять от него всё, что тот будет готов отдать, но что тут осталось от некогда великого Бога?
Страх Тобирамы он чувствует всей спиной. И тем более непонятно, ради чего оно всё?
Тобирама хочет попросить брата остановиться, прекратить всё это, но слова застревают в глотке. Тот просто не услышит его сейчас, Хаширамы тут нет. И он пытается не смотреть на это, прижимается к горячей спине и связанным рукам Учихи, опускает взгляд, кусает того в шею, поверх уже проявившихся следов пальцев, надеясь заглушить страх хотя бы болью.
Учиха не дёргается на этот укус, выдыхает только резче, и едва не выворачивая запястье плавно, осторожно, насколько позволяют веревки, ведёт его тыльной стороной по прижавшемуся телу с прокатывающимися по нему волнами мелкой дрожи ужаса. Страх всегда легче не в одиночестве, когда есть хоть кто-то, за кого можно ухватиться и выдержать. И если он ничего не может сделать для Хаширамы, что ломает себя через колено — ему просто не позволят — то он может хотя бы поддержать его младшего, не дав утонуть в ужасе от того, что творит его брат. Тот лижет этот укус, и следующий не менее сильный, но уже более мягкий. Отстраниться от механически движущегося Хаширамы — ками, а оно кончится, он вообще кончит? — не получится, но можно отвлечься. Тобирама такая же константа жизни Мадары, как и он его.
Тобирама, не оборачиваясь, нащупывает кунай, срезает часть веревок, освобождая Учихе ладони, слегка царапая их при этом, но не предплечья. Он хочет больше контакта, больше возможности думать о чем угодно, кроме брата. У Мадары сильные пальцы, с отчетливыми шершавыми мозолями от оружия, они скользят по коже лёгкой лаской, и думать об этом почти приятно, как и кусать того, скрывая синяки под следами зубов, и тут же зализывать их.
Тобирама прикладывает свою ладонь к ладони Мадары, ведёт носом по его загривку, щекоча дыханием. И ладонь к ладони очень успокаивает Мадару. Такая специфичная ласка, такое спокойное, ровное касание.
И Хаширама тянется к брату за поцелуем. Всё так же механически, но Тобирама подаётся навстречу жадно, резко, толкая Учиху, и тот сгибает плечи, сутулится.
А ведь у Сенджу всё налаживалось вроде. А тут Хаширама рвёт всё, черпает силы на это у брата. Берёт его дыхание и продолжает ломать себя, хотя вроде выбивает щиколотку Мадаре. И тут же вставляет обратно — это не несёт удовольствия и не служит цели. И Мадара вздрагивает. Хашираме всегда нравились любые действия, он умел это, умел жить и наслаждаться жизнью в любом её проявление. А тут…
Выживет ли кто из них троих тут?
В любом случае, сдаваться страху — не выход, никогда им не было. Ещё есть ниточки, за которые можно уцепиться. Он не знал, что за цель сейчас у Хаширамы, что заставило его сломать себя, но он узнает. Главное выжить сейчас, пока все живы — ничего непоправимого не случилось.
Мадара как никто другой знает — непоправима только смерть. Только бы ему позволили потом вмешаться.
Он цепляется за эту надежду и знает, что должен только одно — выжить. Не сорваться самому.
А Тобирама отчаянно пытается загнать жуть поглубже. Потянувшийся к нему брат показался сперва вновь ожившим, но только показался — Хаширама продолжал ломать себя, действовать механически, и поцелуй словно выпил остатки сил, так что Тобираму снова пробило дрожью, и хорошо что в руке тёплая, чуть влажная от пота ладонь, в которую можно вцепиться, и такой живой Учиха, на которого можно отвлечься.
Надо что-то делать, но Мадара не может. Не потому что связан или проиграл, просто он разбит. Всегда цельный, спокойный и ровный Хаширама, как мерный свет и глубокое тепло, ломает своим изменением Мадару. Сильнее, чем он мог бы вообще когда-либо представить.
И если Хаширама — лес в его внутреннем мире, то он пылает отчаяньем, а сам Мадара бежит к гроту, в котором любят дремать волшебные огоньки двухвостого котенка.
Никакой романтики. Просто за то, что Хаширама выходит из него, хватает за волосы, нещадно деря, разворачивает и начинает трахать сзади, так же причиняя боль и утыкаясь коленом меж мышц бедра с внутренней стороны, а Тобирама ловит его за виски и ощупывает бесцеремонно, напоминая, что они тут втроём, а не одно отчаянье, он ему больше чем благодарен.
Мадаре кажется, что ртутно-серебряное пламя баканэко окутывает его цепочками искр, помогая сберечь хоть что-то от себя. Напоминая, что он не один, никогда не был один и не будет. От этого ещё немножко легче, как и от того, что можно не смотреть на то, как сжигает себя Хаширама.
Тобирама же готов творить что угодно с той же целью — не смотреть, и он чуть наклонившись целует Мадару, жёстко, кусая за губы, и когда тот несколько растянувшихся в бесконечность мгновений не реагирует, Тобираму окатывает стылым холодом понимания, как действительно выглядел он сам тогда, год назад.
Да уж, вот это отомстил. Ровно по мере. Почему же тогда хочется растащить всех, выдать брату какао, завернуть Учиху в одеяло и положить Хашираме на колени, самому их обнять и напеть детскую колыбельную, которую кто-то мурлыкал им в детстве? Хаширама её не помнит, но им же будет лучше.
Смысл разве в мести? Смысл в том, чтобы дальше было лучше. Мадаре, ушедшему в себя, лучше не станет.
Тобирама лижет его щеку, снова кусает по старой метке, опускает руки, сжимая яички.
Просто боль, Учиха. И немного проверить, что Хаширама вас там не покалечил, обоих.
Крови на пальцах нет, и это хорошо, и мысли утекают в воспоминания, потому что реальность хуже даже их.
Лучше думать о том, было или не было просто шуткой больного сознания то, что проснулся он год назад лёжа на теплых коленях с ласковой рукой в волосах. Чувствовали ли Учихи тогда нечто подобное тому, что чувствует сейчас он, или нет и это просто проекция своих мыслей?
В глазах Учихи ещё мелькает что-то живое, тот ещё не ушёл в себя и своё отчаяние, и это — правильно. Они ещё могут цепляться друг за друга.
Но это тоже очень хрупкая, очень странная связь, в которой Тобирама ведущий. Он держит Мадару, а если тот не сломается — то и Хаширама выплывет. Он не сможет оставить тут их двоих, разбитых и изломанных. А если оба уйдут — то искушение скользнуть следом будет слишком велико даже для такого, как Хаширама.
После Тобираме начинает казаться, что всё наоборот, и снова он сам цепляется за Мадару, а того держит что-то ещё, что-то, что позволяет не провалиться в отчаяние до конца и удержаться на грани. А под конец он понимает, что это уже не важно. Эта хрупкая ниточка связи, для которой не придумано слов, помогла им обоим продержаться.
А потом у Хаширамы кончились силы — не телесные, нет, душевные. То шоковое состояние, в которое он свалился, заставив себя исполнить то, что собирался, ушло, и боль, подавленная всё это время, вернулась в полном — и даже много возросшем объеме.
Если в округе ещё оставались гражданские, они сейчас точно предпочли уйти. Ярость Хаширамы, у которого Ки-то обычно нету, лишь азарт сражения, навалилась многотонным молотом. Ощутимое давление чакры, при сохранении физических фрикций, словно наизнанку вывернули и имеют прямо в естество.
Мадара не кричит. Он орёт. Вцепившегося в плечи Тобираму он уже не чувствует вообще, тот и сам под ки брата и собственным отчаянием сжимается в клубок, в желании просто не-быть.
Знал бы, чем эта затея обернется для брата — сделал бы всё, чтобы отговорить. Но не знал, не отговорил — и вот.
Тобирама не знает, переживёт ли хоть кто-то из них троих ближайший час. Потому что нельзя просто взять и выдавить это из себя. К чужому нельзя, к врагу, а уж к другу, к которому ты сбегал в детстве, которого ждёшь и регулярно зовёшь в бою, кому продолжаешь присылать предложения о мире — тем более нельзя. К тому, глядя на которого даже брат осознавал, что-то, что их связывает…
Хаширама взял и переломал об колено.
Это страшно. И жутко — что привязанность настолько крепка. И немножко радостно Тобираме — ради него, его всё-таки любят!.., но лучше бы доказывали это не так. И тепло Мадаре — несмотря на ужас, и страх, и боль, всё равно. Хаширама. Учиха не знает, что тому надо сделать, чтоб он его испугался. Потому что — и Мадара, всегда видящий правду, саму суть вещей, явлений и людей, понимает это — эта ярость не на кого-то из них с Тобирамой. Она на саму суть сложившейся ситуации, в которой ни единого хорошего выхода.
Мадара надеется, что ему не придётся выбирать меж Хаширамой и братом настолько же радикально. Потому что ради кого ещё тот мог поступить так?
И — несмотря ни на что — он всё ещё может понять его.
А потом Тобирама что-то делает, и мир для Мадары гаснет. Всего-то добавить нервной системе Учихи ещё немного. Он ещё на Изуне понял, что у красноглазых это слабое место.
Мадара не будет скулить от боли как очнётся только потому что Хаширама его лечил. И не только то, что сам причинял, но и застарелое, Тобирама это спалил, потому что был слишком близко. И он ловит скулящего брата в объятия.
От этого тихого, на одной ноте воя пробирает жутью.
Тобирама не спрашивает, зачем брат поступил так. Не говорит, что лучше б тот нашёл иной выход. Не повторяет ничего из того, что Хаширама мог бы сказать себе и сам, что звучит в этом тихом отчаянии.
Просто прижимает к себе, не показывает, что ему больно видеть брата таким, но выражает поддержку. Безмолвное «я рядом, я с тобой, я здесь». Гладит по волосам, не обращает внимания на вцепившиеся до синяков пальцы брата. Тому страшно плохо, его трясёт, и Ками, ну что же за пиздец, что за пиздец.
Тобираме самому хочется плакать и биться в истерике, стуча ногами по полу, вот только таких истерик он себе даже в детстве не позволял. И он виноват, он же бессилен, но угрызения совести тут не помогут.
Надо просто быть рядом. Подтянуть брата к себе, подхватить чью-то одежду, даже всё равно что балахон Мадары, закутать брата, давая иллюзию защищенности, и снова обнимать. И медленно, очень медленно в руках брата Хаширама успокаивается.
Хаширама давно знает, он — чудовище и не человек, бесчувственный, что то бревно. И считанные единицы тех, кто так не считал.
А теперь с тем, кто первым показал ему, что с ним тоже можно как с человеком общаться, он сделал то, что непростительно. Что бы ни было раньше, этого Мадара не простит. Даже если поймёт. И Хаширама честно скажет ему и про Изуну. И этого всего точно хватит, чтобы между ними осталась неодолимая пропасть.
Но…
У него всё ещё есть брат.
Спасибо, Ками-сама. Хотя бы за брата. Особенно за брата. И Хаширама обнимает Тобираму, крепко, проверяет, что тот цел, здоров, совсем его не боится. И не обижается — за то, что Мадара это первый друг, почти брат. Он не сравним с ним, они, ну, разные. Совсем. И к ним у него чувства.
В отличие от всей массы остальных людей, на которую ему класть с прибором. Они ничего не значат. А того, кто значит, он сам ломал. Сейчас и тем, что делал с его братом.
Тот скоро очнётся — поспит под техникой хорошо если пару часов. А после… Будь что будет.
Мадара же во сне смотрит со скалы на выгоревший лес, кутается в покров серебристых искр. В пепле и обугленных стволах теплится жизнь. Даже всё произошедшее не вырвало связи до конца — она слишком старая и глубокая.
Эта рана будет болеть ещё очень, очень долго.
Он может представить только одну причину для Хаширамы поступить так — брат.
Мадара сам на его месте поступил бы так же. И спасибо, Ками-сама, что это не так…
Пока не так, пробивает осознанием. Изуна девять дней отлёживался, после казался в порядке, но Мадаре ли не знать, как хорош Изуна в притворстве?
Что ж… Он проснется и спросит.
Хаширама ему ответит.
И всё в огне. И он, и Хаширама, и их братья.
Из-под ресниц Мадара наблюдает за братьями Сенджу некоторое время прежде чем они его замечают. Хаширама сидел, склонив голову на грудь к брату, тот перебирал его волосы и о чём-то тихо говорил. И выглядел он как Изуна после… того. А как понял, что он пришёл в себя, оба резко выпрямились.
А лежал он головой на чужих коленях, и чья рука была в волосах, так и не понял.
— Скажи мне одну вещь, Хаширама, — с нотками нехорошей задумчивости в голосе начал Мадара, разминая слегка затекшие запястья, — зачем был весь этот антураж? Выслеживать любимые места, распускать о себе слухи, прибегать к шулерским приёмам — неплохое исполнение, кстати, пару раз я едва не упустил твои попытки сжульничать…
Хаширама глубоко вздохнул. Ну, вот и пришло время сказать то, чего ему не простят. Даже если Мадара всё ещё не в обиде на него за сделанное сейчас…
— Затем, что я хотел отомстить. За то, что ты и твой брат сделали с моим братом, — он чуть помолчал, так и не увидел осуждения, и продолжил. — И то, что мы сделали с Изуной, тоже было частью этой мести.
А вот на последние слова Мадара резко подобрался, изменился взгляд, резко напряглись плечи.
— Так всё-таки сделали? — почти шипение, но эта внезапная злость хлестнула осознанием: Мадара не знал, что с его братом вообще что-то сделали.
Вот почему он так легко поддался. Получается, все его попытки отомстить — тщетны?!
— Так ты не знал? — давящее ки разошлось от обоих, столкнулось с почти слышимым треском. — Хорошо, Мадара, — серьёзно, чуть сдвинув ударение на его имени, говорит Хаширама, — я расскажу. Что за то, что я почти потерял брата, не раз, что он спать не мог и почти убил себя, я сделал с вами то же, что вы с ним и со мной. Изуну было легче поймать. И сделать с ним всё. Вот только как и ты, это не стало полноценной местью — он раньше шлепнулся в обморок, отключившись.
Во взгляде Мадары сдержанная ярость сплелась с задумчивостью — тот оценивал те ноты, что видел в состоянии брата. Действительно нехороших признаков там не было, иначе он обеспокоился бы раньше. Так хотелось бы надеяться, что на самом деле младшего почти не зацепило, но потеря сознания? Нужно будет разобраться.
Однако, мотив мести — Мадара не мог его не понять.
— Разумеется, я знал, что он пересекался с тобой… Так, — Мадара дёрнул головой, собирая мысли воедино. — Первое: с нашей точки зрения, ничего что могло бы серьёзно навредить мы не делали. Поводов предполагать столь острую реакцию у нас не было, причины нам так и остались неизвестны. Второе: я не знаю, насколько сильно вы смогли навредить моему брату. Внешних признаков серьёзных психотравм я не видел, но он слишком хорошо умеет их скрывать. Не то чтоб это помогало с ними справиться, что распоротое брюхо под хенге с обезболивающей техникой прятать. Третье: мы следили за Тобирамой после… Что ж, я понимаю твоё желание мести. Изуна несколько лет назад умирал. Вернуть его удалось только чудом. И лучше бы тебе не спрашивать, что я сделал с его убийцами.
Мадара смотрит тяжелым взглядом. Беспокойство за брата мерцает в глубине души, но Мадара уверен — он вытащит Изуну. Дважды вытаскивал, вытащит и снова.
— Я не буду извиняться или сожалеть о сделанном. Возможно, только о недостаточности принятых мною мер, — жестко кивает внимательно слушавший Хаширама, — как с тобой, возможно, как с Изуной. Потому что мозг распоротый под хенге не спрячешь.
— Как и мы, — не менее жестко отвечает Мадара.
Они не извиняются, ни Сенджу, ни Учихи. Идти до конца, как бы самим ни было. Мадара смотрит на жесткое лицо Хаширамы и видит его свернувшимся в объятиях брата.
Два человека, сознательно калечивших Изуну. Он должен был бы ненавидеть их за это. Желать убить.
Но он понимает.
Понимает и тем не менее убьёт их, если Изуну они задели серьёзно.
Хаширама пытается улыбнуться, но получается неестественно, как в детстве, до всех тренировок перед зеркалом, до первых искренних улыбок. Они с Мадарой поняли друг друга — как понимали всегда, но это не изменит сделанного.
И он почти безнадёжно пытается вернуть хоть что-то из того, что было раньше:
— Мадара, — опять не совсем верное ударение, но так его звал только Хаширама, такое интимное, как ласка, как обещание и прощание, — каждый был в своём праве. Вас было трое, вмешался четвёртым я за брата. И чтобы не плодить круг ненависти — я в вашей с Изуной власти. А потом давай подумаем о мире?
Мадара смотрит на него, и в его взгляде пустота. Предложение заманчиво, но он слишком хорошо понимает — если младший просто притворился, что в порядке — о мире не может быть и речи. Что бы он ни хотел сам — жизнь и рассудок брата ценнее.
Так хотелось бы согласиться.
Он медленно качает головой.
— Я позову брата. Но если станет ясно, что вред ему слишком силен… Мир — только через твой труп, Хаширама.
Слова даются тяжело. У разума Мадары две опоры — но жизнь одного будет значить смерть другого. Выбор без выбора, как бы дорог ему ни был Хаширама, брат — дороже.
— НЕТ!
— Да, — звучит одновременно. В голосе Тобирамы — ужас и отрицание, он так устал от всего этого кошмара — а он никак не заканчивается. Но Хашираму ответ Мадары напротив успокаивает. Всё, что они делали, всё, что было — не отменит того, что было до. И если его жизнь — цена за исполнение мечты, это такие мелочи! — Я за всё это. Жизнь моя за мир. Только пообещай, что позаботишься о Тобираме.
Вот теперь всё было хорошо и правильно. Как груз свалился, и Хаширама выдыхает. Всё отото, о тебе позаботятся, ты будешь жить. Прости, Мадара, я не смог справиться без всего этого.
И спасибо тебе.
Хаширама прикрывает глаза. Всё хорошо.
— Ани-чан! — взвивается мелкий Сенджу, но Хаширама смотрит спокойно.
Счастливо, понимает Мадара. Хаширама рад умереть за него, за них, за мир и мечту.
— Обещаю, — твердо отвечает он. Если это действительно всё, что он может сделать для старого друга — он сделает.
Он призывает сокола и требует лететь к брату и привести его сюда.
Решение принято. Осталось лишь встретить его последствия.
— Брат, прекрати пороть хуйню, какой, блядь, нахуй, мир? — срывается Тобирама. Мадара впервые слышит как тот матерится и с интересом прислушивается. Хашираму схватили за плечи, и трясут, и Тобирама что-то твердит сплошным потоком слов, в которых цензурны хорошо если предлоги.
Ведь самому Тобираме нахер не сдалась месть. Ему нужен брат, живой и рядом, а не мир и урна с прахом!
И Хаширама, вместо того, чтобы успокоить брата, мягко отрывает того от себя, оплетая плетьми мокутона.
— Всё будет хорошо, Тобирама, — улыбается старший Сенджу. — Я счастлив, что мир меж нашими кланами — будет, что круг ненависти разорвется.
Тобирама рвётся из пут, но не может — те держат его крепко.
Мадаре неприятно на это смотреть. Мадара понимает, что тому брат, как и ему самому, важнее мира. Но такова жизнь. Такова война. Её нельзя завершить малой ценой.
Учиха поднимается, набрасывает на плечи балахон, не удосуживаясь привести себя в более приличный вид, и идёт вниз, найти служанку и стребовать с той чайник чая.
— Тобирама, — подходит проводивший ясным взглядом Мадару Хаширама, — спасибо, что не полез к нему. Спасибо, что ты такой, какой ты есть. Мой самый замечательный, дорогой брат. Я люблю тебя.
Не дожидаясь возражений, нежно целует вырывающегося Тобираму. Всё хорошо, брат. Это всё ради тебя.
Тобираму это всё не успокаивает ни капли, он пытается возразить, но Хаширама не слушает его, уходит — привести себя в порядок, очистить тело, расчесать волосы, спутавшиеся за долгую ночь.
Он уйдёт счастливым к подолу шинигами и подождёт их всех там, если его месть удалась. Тобирама позаботится о клане, а Мадара позаботится о Тобираме, и это значит, что он может быть за всех них спокоен. А если нет… Что ж, он всё равно не сумеет её завершить. Это вызывает стыд, но это есть. В конце концов он любит. Всех их любит. Он возвращается в комнату с братом спокойным.
— Всё будет хорошо, Тобирама — тихо говорит он, встречая Мадару улыбкой.
Учиха приносит поднос, чайник чая, аккуратно расставленные четыре чашки, садится, чуть прикрывая глаза.
Изуна отвёл себе на восстановление девять дней. Мадаре ли не знать, что может тот сотворить с разумом за этот срок — как со своим, так и с чужим? Изуна искусен и во лжи, и в самообмане. Хаширама полагал, будто хенге не скроет распоротый мозг, но Хаширама не знал, Хаширама не видел, как Изуна ещё в тринадцать через две недели после того, как Мадара с помощью родителей нашёл того во тьме распада личности и снова разжёг костёр, восстановив первую опору, смеялся, разговаривал с приятелями, ничем не выдавая своего состояния и приступов ужаса. И только дома, при брате, позволял себе бояться. Нужно увидеть его реакцию на Хашираму, чтобы понять точно. И…
— Я свяжу тебя, — озвучивает он Хашираме, и тот кивает. Для Тобирамы прошёл год, он восстановился и больше не боится, пусть не совсем до конца, но всё же. Для Изуны прошёл месяц. Хаширама помнит, что перегрузка нервной системы Изуны была такова, что тот прошёлся по грани физической смерти. Потому он и не стал продолжать. Это не могло пройти просто так, даже если Изуна, как и Тобирама, тщательно храбрился и скрывал от брата своё состояние. Они его подлечили, но это не панацея. Хаширама сам становится, подсказывает, как зафиксировать его надёжнее,
Тобирама матерится и обращается уже и к самому Мадаре.
Тот его игнорирует старательно. Ему хватает своего «больно».
Хаширамы, которого хочется погладить по голове. И поцеловать, как он сам целовал его, почти в последний раз. В движениях Мадары нет жалости. Он вяжет его крепко, и в этот момент прилетает сокол, а в когтях у него сдавшаяся, рыжая, обычно огромная и злобная тварь Акихико.
Акихико выглядит уставшим, выворачивается из когтей птицы, одаривая ту тяжелым ударом лапы, от которого сокол едва уворачивается. Мадара косится на призывы — они не ладили меж собой всегда, но сейчас в привычной агрессии кота Изуны было что-то неправильное.
— Мадар-ра-сама, — жмурит на него глаза кот. — Хозяин пр-росил пер-редать вам… — и практически выплёвывает длинную, многословную и красочную ругательную тираду, живописующую и самого Мадару, и Хашираму. Мадара слушает, и на его лице медленно проступает понимание. Изуна почти не употреблял бранных слов, предпочитая вываливать собеседника в грязи интонациями и безупречно-цензурными сравнениями высоким стилем. И тем более не ругался на брата. Но Акихико не был склонен к импровизации, —… и вне боя я и близко не подойду к твоему Сенджу! Конец цитаты, — завершил кот и явно собрался уходить.
— Стоять, — жёстко приказал Мадара наглой рыжей твари. — Тащи сюда своего хозяина. Быстро.
Тот фыркнул недовольно, но куснул лапку, готовясь призвать Изуну.
— Хаширама, ты умрёшь, — спокойно констатирует Мадара, а внутри у него что-то вспыхивает, хотя, казалось бы, всё уже выгорело, что могло. Он понимает Хашираму, и ту вымученную нежность, которую тот демонстрировал в начале, до того, как сломал себя, запретив себе даже её. В последний раз.
И не думать о вое и страшных, диких рывках Тобирамы. Всё равно из этой клетки мокутона не выбраться, только если разнесут снаружи.
А меж тем в хлопке обратного призыва материализуется невысокая худая фигура, а кот со злобным шипением возвращается в своё измерение, как до него ястреб Мадары.
Изуна оглядывает обстановку, и лицо его выцветает до болезненной бледности.
