Охотники и жертвы

      Изуна оглядывается — они в просторной комнате над залом питейной, и внизу никого. Сенджу готовился. Деревянный пол, чистенькие сёдзи, затраханный брат, жадно пьющий прямо из чайника на принесённом столике, рвущийся, но слишком крепко связанный деревом Тобирама, до сих пор что-то судорожно орущий.       И в центре, далеко от смятых футонов, голый Хаширама, на котором брат затянул верёвки. По специальным точкам, на которых узлы, и Сенджу замедлен, двигается с трудом и как побочное влияние — чувствителен.       Первое желание — развернуться и уйти. Впечатления от последней встречи со старшим Сенджу слишком сильны. Изуне не удаётся сдержать дрожь и он прячет пальцы в широких рукавах. Глаза Сенджу карие, но Изуне они кажутся черными. Под внимательным взглядом брата Изуна встряхивается и делает аж целый шаг вперёд.       — Нии-сан? — в голосе сомнение, Изуна не понимает и знать не хочет, что произошло, хотя бы брат вроде как цел и зряч, затрахан разве что, но это мелочи.       — Изуна, ты ведь уже пересекался с Хаширамой в подобных обстоятельствах, только в других позах? — шелестяще уточняет Мадара, и почти не ждёт ответа. — Хаширама рассказал. И что то, что было с тобой, — это за то, что мы сделали с Тобирамой. Как и то, что они сделали со мной.       Изуна бледнеет. Эти воспоминания ещё слишком свежи. Слишком страшны.       — Тогда зачем? — голос не дрожит, он, мать его, взрослый шиноби!       Но ему страшно. Не так, как тогда, но очень, очень страшно. И тон брата не предвещает ничего хорошего. И — с братом? Жгучее чувство вины смывает жуть воспоминаний, зато удается справиться с лицом.       — За то же. Я как-то не знал, что Хаширама открыл на нас охоту, и по глупости подставился, — ухмыляется кончиками губ, поводит плечом, покрытым фиолетовыми и желтеющими следами. Мадара понимает, почему брат промолчал, молчит, не комментирует это. То, чем это вылилось для него, видно наглядно. — Но Сенджу Хаширама хочет мира и готов за него заплатить. Он добровольно сделает то, что мы скажем, — ведь он делал это с нами, и считает неправым. И хочет, чтоб мы защищали его брата, — и готов за это умереть.       Стучит чайник по подносу, и Мадара вытирает уголки рта, поджившие, но всё ещё заметные.       Изуна, откровенно говоря, не хочет беседовать при Сенджу и активирует шаринган, ловя брата в иллюзию.       Тот не возмущается, позволяет брату затянуть его в свой внутренний мир, где из-за побитой стены сочится тьма.       — Ты же не собираешься на самом деле его убивать? — тихо выдает Изуна, глядя в огонь костра.       Определенно, это не то, что ожидал услышать от него Мадара, который вопросительно приподнимает бровь.       — Они… В сущности, просто сильно напугали. Прости, я не думал, что он пойдет за тобой… — Изуна не скрывается, поднимает взгляд на брата. Он слишком виноват перед ним.       Мадара обнимает его, тихо гладит по волосам. Психика Изуны — криво сшитое лоскутное одеяло, не единожды разорванное в клочья и сшитое обратно как пришлось и как сумели. В этом его сила — он рвёт чужую психику так же, как рвали его собственную, и делает это с игривой лёгкостью. В этом же и его слабость. Эти швы никогда не заживут до конца, счастье, что они хотя бы не расходятся.       — Тихо, тихо, Изуна… Что же до убийства — я ещё не решил. Но если ты просишь… — ложь, на самом деле ложь. Слова младшего ничего не значат, если эти швы расходятся с треском от одного лишь присутствия Хаширамы.       — Прошу. Я… Я оправлюсь, нии-сан. Честно. Видишь — и стену почти восстановил, а она падала… Ты же и сам видел — всё было в порядке, кроме моей реакции на этого Сенджу, но это такая мелочь!       Мадара взъерошивает короткие волоски на макушке, целует глупого младшего в лоб. Обнимает благодарно.       — Мне не нужны такие жертвы, мне нужен живой ты, — на заклание они уже принесли чувства, оба, — так что…       — Справлюсь, — решительно кивает Изуна, и резко вздыхает. Всё-таки брат. — Сам нет, но ты поможешь?       — Да, — с облегчением выдыхает Мадара. Если Изуна сказал о помощи — он уже справился. Осталось только его поддержать и подтолкнуть.       — Чего ты хочешь от меня? — тихо спрашивает Изуна.       — Чтобы ты хотя бы попытался преодолеть страх. Смотри, он безопасен, связан и подчиняется. Попробуй хотя бы прикоснуться.       Изуна вдыхает медленно, так же медленно выдыхает. Под недобрым зырком Мадары крадущиеся сквозь мелкую брешь в стене потоки тьмы отступают, а камень закрывает дыру.       — Хорошо. Я попробую, — отвечает Изуна и разрывает иллюзию.       — Я рядом, — говорит Мадара, внимательно глядя на брата, и тому кажется, что под чужим вниманием как раньше отступила, так теперь съежилась в углу тьма воспоминаний. Мадара, брат, родной, любимый, тот, для кого не жаль ничего.       Мадара переводит взгляд на Тобираму, у того совершенно дикие, перепуганные глаза, каких не было даже когда он был у Учиха в плену. Но ему не выбраться из ловушки брата, и потому он рвется ещё отчаяннее.       Хаширама же сидит спокойно, успевший сполоснуть и расчесать себя, пока ждал Изуну.       Мадара встаёт и подходит к нему, смотрит на склоненную голову. Он не чувствует себя жертвой насилия, не винит его. Хочет убить — за брата. Мадара не упустил мимолетной фразы о падавшей стене, и он знает, насколько это опасно на самом деле, даже если Изуна и в самом деле почти оправился сам. Но вряд ли Хаширама хотел меньшего, когда к нему вернулся Тобирама. Мадара знает, каково это.       Потому он берёт чужие волосы — Ками, а ведь они иногда ему снились… — собирает в хвост, стягивает куском ткани чуть ниже затылка и косится на Изуну, следя за его реакцией.       Изуна подходит медленно, и совершенно явно через себя. Подходит, садится на пол на колени за спиной Хаширамы. Поднимает руку, касается его волос — пальцы дрожат. Гладкие, жестче, чем у Тобирамы, мягче, чем собственная грива Изуны. И он тщательно гонит мысль о том, кого касается, ведет пальцами по хвосту.       Хаширама под пальцами не вздрагивает, не пытается уйти или продлить прикосновение, просто сидит, не поднимая глаз на Мадару.       Тот сам опускается, опирается на колени, протягивает руку, гладит брата по плечу.       Сзади раздается особо громкий звук, и Изуна оборачивается. На движущихся ветвях висит Тобирама, тянется к брату, на лице оскал отчаянья. Хаширама всегда был сильнее.       Изуна встает, подходит к Тобираме, касается его плеча, шепчет на грани слышимости:       — Сенджу, никто его не убьёт, слышишь? Не убьёт. Твой брат будет жив.       Тот смотрит дикими глазами. Мир — за его смерть, сказал Мадара. Если Хаширама умрёт — будет мир. Значит, они всего лишь хотят полюбоваться на его самоубийство, ведь брат считает, что так он его защитит.       — Я попросил брата за него. Он будет жить, — столь же тихо продолжает Изуна. Он серьёзен и сосредоточен, и точно знает, чего хочет.       Эта череда мести зашла слишком далеко. Пока они никому не навредили необратимо, и Изуна не хочет, чтобы это случилось. А ещё — эмпатией он ловит то, что чувствует Тобирама. И он не хочет такого даже врагу. А уж Тобираме, что ближе многих друзей, — тем более.       — Хаширама, — шепчет Тобирама и сухо всхлипывает. Он жив, пока его лапают Учихи. Как те кончат, он встанет, светло улыбнется, перережет себе горло, а потом упадёт, отключив с десяток органов, ибо иначе его не убить. Просто потому, что в детстве мечтал о мире. К биджу этот мир, лишь бы он был жив!       — Изуна, — окликает его Мадара, Хаширама согнут в земном поклоне, он лежит лицом в пол меж коленей брата, держащим его за хвост.       — Не бойся, — в последний раз пытается хоть немного успокоить Тобираму Изуна, и только после неохотно возвращается к связанному телу старшего Сенджу.       Навыки эмпатии, делавшие Изуну отличным дипломатом и другом, сейчас откровенно мешали. Он слишком хорошо понимал, насколько Тобираме страшно. Настроения касаться старшего Сенджу не было, но брат позвал, брат просил, и Изуна путается пальцами в гладких прядях, стараясь даже не смотреть, что делает, чтобы не выпасть в состояние, столь нелюбимое братом, в котором он забывает обо всём, кроме текущего приказа себе.       — Изуна, — ещё раз зовёт Мадара и вытягивает руку. Тот её всё-таки берёт и брат опускает её на чужую спину, накрывает своей рукой.       Изуна балансирует на грани. Чуть дальше в маску — и он улыбнётся и сделает что угодно — хоть выебет это бревно на глазах у брата. Чуть дальше от маски — и он шарахнется в ужасе от человека, что не чувствует от происходящего ничего. Хаширама связан, его глаза закрыты повязкой, но он спокоен. И внешне, и внутренне.       Изуна слушается брата, гладит тёплую смуглую кожу под пальцами. Это было бы приятно, будь он чуть больше в маске. Это был бы просто красивый мужчина. А чуть меньше — и это был бы пугающий спокойствием враг. На грани Изуна не воспринимает ни того, ни другого. Это странно.       Мадара, что просил об этом, пристально смотрит. Он лучше других знает, что такое маска Изуны, на что он в ней способен и как та влияет.       Поэтому он честно пытается сопоставить — мужчину и Хашираму.       Хаширама же ощущает мягкие, почти невесомые прикосновения и думает, сколько в этой мягкости подавленного страха, а сколько нежелания причинять боль.       И сам не знает, во что хотел бы верить больше. Что Изуна не вредит из страха или что он просто не хочет причинять боли.       Мадара задается тем же вопросом: Изуна не любит боль, но не стесняется кусаться и царапаться в порывах желания. Сколько страха в этом нежелании?       Сам Изуна же хочет реакций. Живых, честных — Хаширама вообще на них способен или только лжёт?       Остаётся только действовать, понимает Мадара, и ведёт по спине Хаширамы, оглаживает выступающую косточку на шее и ниже, под склонённую голову. Изуна внимательно следит за рукой брата, но не видит, что он делает, и тем удивительнее реакция.       Хаширама вздрагивает всем телом, волной и мелкой дрожью идёт, а по лицу Мадары пробегает тень. Вообще, это был тычок в болевую точку, но Хаширама не разделяет боли и удовольствия, когда те исходят от Мадары. Ему хорошо от этой боли, от сигнала, что Мадара рядом, пока ещё рядом. И не думать, что дальше.       Изуна ловит всплеск в ощущении Хаширамы, но не может его интерпретировать. И не может понять, насколько эта реакция честна. Зато может ощутить недовольство брата. Вот только чем? Что не так?       Он пробует коснуться четче, огладить спину под рукой с нажимом, ощутить крепкие, несколько напряженные мышцы. И ему кажется, что он соскальзывает в маску, потому что касаться начинает нравиться. Но может это и хорошо, потому что зачем бояться, это просто мужчина, ещё один, мало ли таких у Изуны было…       От брата приходит резкий всплеск недовольства, он зовет Сенджу по имени и Изуна вздрагивает, когда восприятие опять смещается.       Как всё сложно. Хочет не бояться, меняет свое восприятие под это — и его опять сбивают, потому что не нужны маски. Но кто он без маски? Перепуганный перспективой подвести брата юнец? Но что тут сделать, если он почти бессилен против Хаширамы?       Мокутон Хаширама, Бог Шиноби. Связанные руки, пальцы под рёбрами, пальцы в глазницах. Изуна вздрагивает и перепуганно смотрит на брата. И сам не понимает, насколько серым, молодым и беззащитным выглядит.       Брат слышит его чувства. У Мадары нет эмпатии в том плане, что у Изуны, но они братья и этого достаточно, чтоб резко податься вперёд, касаясь ладонью щеки брата. Изуна льнёт к широкой руке, жмурится, смаргивая слёзы, и у Мадары холодеет сердце.       Изуна, котик-лапочка, Кошмар и просто парень, шипящий на его табак, вредина и мстительная мелочь, спящая на чужом белом куске меха.       И Хаширама, согнутый меж ними, скрюченный, уткнувшийся лицом в пах Мадары, вывернувшийся, чтоб не прижимать тоненькую нежную кожу члена.       С этим страхом нельзя справиться легко и быстро. Нельзя пережить честно и сразу. Можно быстро и нечестно шагнуть в маску, можно долго и честно вздрагивать в ужасе и плакать молча, вспоминая пальцы у глаз и осознание, что от Хаширамы он не сбежит, не спрячется и не отобьётся.       А Хаширама чувствует эту дрожь всё ещё лежащей на спине руки, чувствует, как каменеет Мадара.       Да, он сделал всё как должен был, как хотел, его брат действительно отомщен, он так же дрожал и боялся. Изуна скрытнее, но от страха его это не уберегло.       Только какого ж биджу это уже не радует, как радовало? Только от того, что он видит, насколько это задело и Мадару? Но разве не этого он желал?       Хаширама не привык сомневаться, не умеет сочувствовать искренне — но когда-то он не умел и улыбаться честно.       Мадара научил — мелкий, раздражительный, но искренне смеющийся. Неужели в последние его часы Мадара примером научит его и этому новому чувству?       Но нет. Внутри — только готовность поступить так ещё раз. Потому что-то, что было с братом — непростительность. Никакого сожаления о том, что это было сделано. Но такой провал, такое странное чувство о последствиях этого.       Он не хочет, чтобы мелкий брат Мадары плакал, боялся, или вздрагивал.       Наверное, это хорошо, что он умрёт, и от этого чувства становится чуть легче. Ведь всё будет исправлено, а дальше Мадара не бросит Тобираму. Тот согреется, он говорил, какие у Учихи красивые, роскошные волосы.       Спасибо тебе, Изуна. Это так волшебно — понимать наконец-то то, что недоступно было ранее.       Изуна выдыхает, восстанавливает равновесие, грань меж собой и маской. И просит брата:       — Переверни его.       Он хочет видеть лицо Хаширамы. Увидеть это нечеловеческое спокойствие, попытаться понять его. Вспоминает, что по-прежнему видит своими глазами, что это только страх.       Впрочем, он далёк от того, чтобы недооценивать вред, он сам не раз убивал, внушая чистый ужас.       — Можешь сказать ему это сделать. Или сам перевернуть. Я подстрахую, — говорит Мадара, оценивая состояние брата. Как далеко он сможет сам зайти, как много тьмы вылилось из-за стены, что вынесло? Не свалился ли ещё в то состояние, из которого брат его с таким трудом вытащил после второго плена? Помнит ли, что может отказаться? Или всё же пойдёт до конца, доказывая в первую очередь себе, что может бороться со страхами честно?       Изуна аккуратно подхватывает Сенджу за плечо, перекатывает того на спину. Он не сопротивляется. Глаза у Хаширамы завязаны, и Мадара кивает, да, мол, это он завязал, можно снять. Изуна проводит пальцами по повязке, но не решается снять.       Хаширама не Учиха, под этой тканью нет смертоносных глаз. Хаширама — это Сенджу, удушливые верёвки, бессилие перед несоизмеримо большим, и Тобирама, чей животный ужас нельзя не чувствовать. Изуна отстраняется от него.       Торью, пушистый воротник, белые волосы, алые засечки, алые глаза. Ближе бы тебя, да не пойдёшь. А под руками его брат. Черты — совсем иные, даже кожа на ощупь — как спелый фрукт, налитый соком под тонкой кожицей.       Приторный и сладкий, что гнили не чувствуется.       Лжец-Хаширама, думает Изуна, ведя ладонью по его лицу. Пусть повязка остаётся на глазах, там всё равно нет ничего важного. Ни эмоций, ни чувств. Пустой.       И что только нашел там брат, ведь не мог же он купиться на эту приторность, не мог же видящий всё насквозь не увидеть гнилой пустоты?       И даже если причинить ему боль — что будет? Пустой же, нечем реагировать.       Изуна тянется к брату, разглядывает следы на его плече, целует в оставшийся чистым кусочек кожи. Эти следы — его вина. Если бы он сказал брату сразу…       А, собственно, что бы было? Брат обозлился бы, конечно, может, запер бы дома, может, попытался бы сам изловить Хашираму. Волновался бы, переживал за него, отвлекался бы. Судя по тому, что трактирчик цел, и следов боя ни на брате, ни на Хашираме — брата как-то обманули, да, знай он — не повелся б на обман, но… Сенджу сделал это всё ради мести. Разве остановила бы его неудача в обманном маневре?       Нет, конечно, — кивает себе Изуна, целует брата и находит в себе силы улыбнуться.       — Изуна, всё хорошо, — зовёт его по имени брат, снова касается губами щеки, — я рядом.       — Я знаю, — улыбается он совсем тепло и искренне. Хаширама ведёт себя столь тихо, что его даже можно не замечать, если не опускать взгляда. Но как бы ни хотелось и дальше быть только с братом, тот не успокоится, не доведя дело до конца. И стоит сделать так, чтобы ему было легче.       Изуна наклоняется, хвост соскальзывает со спины, свешивается через плечо на грудь старшего Сенджу, тот даже не вздрагивает на щекотное прикосновение. Изуна кладёт ладонь тому на грудь, ощущает сердцебиение. Если б не оно, не тепло под ладонью, Хашираму можно было б со статуей спутать. Странный. Лучше б шевелился, реагировал, дёргался — человеческие реакции, человеческая логика, человеческая предсказуемость — так Изуне было б спокойнее.       Мадара вплетает пальцы в волосы Хаширамы. Несмотря на всю ночь до этого мягкие, гладкие, прохладные и пахнущие им самим. Неосознанно легко чешет под затылком, потом одумывается и тянет за хвост.       Хулиганская мысль — потянуть так же за член, но это будет действительно больно и унизительно. Он бы сделал так, играй они, будь всё это легко и тепло. Сейчас не может.       — Послушный Хаширама, — напоминает им обоим, косится из-под растрепанных прядей на брата.       Изуна качает головой, знает, что брат его поймет. И всё-таки стягивает ткань с глаз Сенджу и не может отделаться от мысли, что вот это нечитаемое спокойствие на лице и в эмоциях — и есть то, что настоящее. Что под лживыми улыбками, обманчивым теплом.       Изуна гладит его переносицу, видит, что взгляд Сенджу даже не следит за его пальцами, только за его лицом. Не боится.       Чего может бояться это чудовище в человеческом облике?       Изуна попытался бы надавить на него через Тобираму, но младший Сенджу и так едва жив, а его смерть сейчас убьёт и самого Изуну. Всё остальное кажется таким мелким, ненужным баловством — совсем глупым на фоне прочего.       «Будет лучше, если действовать будешь ты», — сбрасывает Изуна брату звуковую иллюзию. — «Он… Всё, что мог бы сделать я, будет так мелко.»       Мадара отвечает вслух       — Не ему. Себе, отото. Он — просто человек. И его скоро не станет, — только это пугает не Хашираму, а Тобираму, причём до такой степени, что он кажется сейчас порвет дзюцу брата.       Изуна не смотрит на младшего Сенджу, то, что он предпочёл бы его, пытать, трогать, утешать или ласкать, не меняет того факта, что проблемы у него со старшим.       Он смотрит в спокойное лицо с безмятежными глазами и бьёт так, как может только Повелитель Кошмаров:       — Брата тебе своего совсем не жалко?       Тот только смотрит непонимающе.       Мадара обещал позаботиться о Тобираме, а сам Тобирама переживёт и справится, без него всем станет лучше и легче. Но Изуна наклоняется ближе, так, словно хочет поцеловать, это непонимание в глазах — это уже реакция, шепчет, едва не касаясь губами губ.       — Твой брат смотрит на тебя и готов умереть от ужаса без всякой нашей помощи. Когда ты умрёшь, мы позаботимся о нём, как обещал мой брат. Тем единственным способом, что поможет ему, обезумевшему от ужаса и боли от необратимой потери. Ударом милосердия. Улыбнись, Хаширама, ты совсем ненадолго расстанешься с братом.       Мадара обещал, — думает Хаширама. Мадара любит брата. Мадара обещал. Мадара сделает, что скажет брат. Мадара обещал.       Хашираме страшно. Не Тобирама, не брат, он же сказал что это он, что не надо, что вот он.       Сенджу выгибается до боли, бодает затылком Мадару, осторожно, не касаясь Изуны, еле шевеля губами, зовёт его по имени.       Когда-то они были друзьями. Мадара, вы же не тронете, поможете Тобираме?       Изуна видит этот страх, и даже в эмпатическом восприятии это не обычные хаширамовы эмоции, которые вроде и есть, но совсем в ином спектре, а понятный и знакомый ужас. И как же хочется надавить сильнее. Стереть из мира то, что пугает, что можно понять лишь затратив массу усилий.       И как же глупо, что эта угроза из тех, которые он не сможет исполнить.       Но… Хаширама-то об этом не знает.       Изуна придавливает связанного Сенджу к полу, целует, чтобы не позволить тому звать Мадару, после отрывается, зажимая ему рот ладонью. Первые такты знакомой мелодии сами срываются с губ.       Разделить свой страх. Так просто, так привычно.       И нет, он не откажется от своих слов и своего решения сохранить Хашираме жизнь.       Тот нужен брату, нужен Тобираме, а Тобирама и брат нужны уже самому Изуне, но… То, что сделали с ним. Не навредили — но заставили бояться того, что могло бы быть. То же делает и он.       Сенджу трясёт от ужаса. Тот любит брата, реагирует на Мадару, но всё равно нелюдь. И хочется то ли додавить, то ли брезгливо отстраниться. И трудно не думать о пушистых белых и жёстких чёрных волосах, что успокаивают лучше.       И остаётся только вцепиться в мягкие каштановые пряди, скользкие, любимые и братом, и Тобирамой.       Зачем ты вообще жив, Хаширама? Лучше бы тебя не было.       Мадара смотрит настороженно, и на Хашираму, и на тихо напевающего нежную мелодию Изуну, что уже отстранился, просто сидит рядом и не отрывает взгляда. Последний не вкладывает чакры, просто поёт, но это как бы не сильнее давит на нервы.       Он хотел бы тормознуть младшего, и в то же время — пусть действует. Если ему легче от того, что он убивает Хашираму сам… Мадара сможет это пережить. Хотя это и будет до невозможного больно.       Он старался, но ненавидеть Хашираму не получалось. Не хотелось убивать его, не хотелось травить его брата. Они когда-то были друзьями. Они до сих пор друзья, даже так, страшнее понимать, почему он это делал. Понимать, что каждый из них прав, и слышать собственное «Не думай».       Не думай, Мадара.       Глупый Хаширама. Тобирама — частичка тебя, что останется в этом мире.       Он не отдаст его шинигами.       Изуна знает, когда остановиться. Обрывает песню на середине, выдыхает и улыбается, поднимается на ноги. И снова не говорит вслух, не хочет, чтобы Сенджу его слышали.       — Покажи мне, что он тоже человек, нии-сан. Я видел его страх, но его всё так же нельзя убивать. Тобирама этого не переживёт.       Того, что смерти Тобирамы не переживёт сейчас уже он сам — Изуна не озвучивает, это лишнее, но брат же поймёт. Пусть покажет, ведь он же может добиться от этого Сенджу человеческих реакций.       — Изуна, — смотрит Мадара на брата больными глазами. Это будет больно, ведь единственное, что может старший Учиха — это та самая искренность, честность. И на неё всегда реагировал Хаширама.       И так же легко скользит в гендзюцу, оставляя комнату за спиной, разворачиваю невидимую Сенджу паутинку перед Изуной.       О том, что Тобирама сильный, что сможет успокоиться у них в руках. Переломанный, никогда не простит их за смерть брата, но будет жить. Будет брать еду с рук Изуны, позволит делать всё, что захотят. Но живой, отото, без Хаширамы, что так пугает. Не бойся, Изуна, делай, что надо. Что ты хочешь, чтоб показал Хаширама? Как вывернуть его?       Изуна показывает брату в ответ то, что чувствует от Тобирамы, что видит в нём — незаживший надлом, психика, что раскалывается и рассыпается от ожидания потери единственной опоры. Показывает снова, как видит Тобираму-человека, не врага и не шиноби, привычки, вкусы, взгляды, эмоции — разные. И показывает, как видит Хашираму — как-то, что неспособен понять. Пока тот был далеко, не являлся в его миры, он был безразличен, значил — только для брата. И как этот образ оказался так близко, что его пустота стала мешать, стала пугать. Кто знает, что он сделает дальше? Как поступит, зачем поступает так, а не иначе? Не вернется ли в любой момент завершить кошмар, забрать-таки глаза? И ярким мазком поверх пустоты — страх. Бледным следом — решимость.       Ведь ты видишь больше, брат. Так покажи, позволь увидеть.       И я не стану обращать это во вред вам. Только на пользу себе.       В ответ Мадара просто разворачивает то, что чувствует к Изуне. Напоминает, что эта любовь просто есть, и возвращается в реальность.       Хаширама, с покрасневшими от жёсткого поцелуя Изуны губами, тёмные глаза и такая надежда. На него, Мадару, ведь считай он, что они и правда убьют Тобираму, не постеснялся бы наплевать на свои слова и устроить бой.       Учиха ловит длинный мягкий хвост волос Хаширамы и тянет на себя, сажает Сенджу на колени к себе и одними губами по шее говорит:       — Позабочусь. О них обоих.       По шокированно расширившимся глазам Изуны понимает, что тот почувствовал. То, что Сенджу-доно достаточно его слова. Беспрекословно.       И сам Мадара ласково целует смуглую шею, с бьющимся пульсом. Хорошо, Хашира-ама.       Изуна же просто смотрит. Наблюдает, запоминает — он и раньше знал, как много значит Хаширама для брата, но вот взаимность видит только сейчас. С его стороны жестоко требовать от брата показать это, но брат сам не захотел дать ему время оправиться самостоятельно.       И Изуна не уверен, поможет ли это. Кошмар зацепил слишком многое. Но молчит и смотрит, потому что это красиво.       Потому что Сенджу действительно оживает в руках брата.       Выворачиваться наизнанку всегда больно. Но никаких внутренних тормозов нет, ведь здесь те, ради кого это делается и при ком не страшно, понимает Мадара, целуя спину Хаширамы и привычным жестом выкручивая его соски. Тобирама реагировал болезненнее, а он в ответ только глубже дышит, почти стонет.       Странная взаимность, думает и щиплет его за бока Мадара, отвешивает звонкий шлепок по бедру, тянет длинные свисающие пряди волос, впивается зубами в мясо на плече, сжиимая до наполняющей рот крови.       Насильник, убийца, палач Хаширама. Который реагирует одинаково на боль и ласку, и не просто позволяет творить с собой что угодно, как скованная кукла, который реагирует потому, что за его спиной — Мадара.       В его эмоциях нет того, что Изуна привык интерпретировать как привязанность, тепло, любовь — но то, что есть, — яркое и сильное. Непонятное нечто, направленное на брата, что позволяет верить слову без колебаний, и принимать — вот так. Изуна запоминает это и неожиданно понимает: как его брат не смог бы жить спокойно, убив Хашираму, так и наоборот.       И это безмерно важно — что ему вот это показали.       А брат продолжал ласкать Хашираму. Или насиловать. Или это для них нормально, когда один выворачивает руку до хруста костей, а тот на это только прогибается в пояснице, подставляясь навалившемуся телу, что они совпадают, впаиваются один в другого, чётко, крепко, и Хаширама сам откидывает волосы, подставляя шею зубам Мадары.       И не страшно, что тот её перегрызёт.       Как можно верить — так?       Изуна хочет увидеть, как Сенджу Кьёдай справились с тем, что назвали «поймали Мадару».       Смотрит дальше и понимает, что там и справляться было не с чем. Достаточно было б просто позвать и брат бы пошел.       Страшно, и в то же время Тобирама ведь связан не веревками и не иллюзией — мокутоном.       «Прости, брат», — думает Изуна, — «но я не дам тебе убить его. Даже если для меня это будет значить утроенный срок восстановления. Так будет правильно.»       Как он сам пошёл бы за Тобирамой — если б блядскому Сенджу это вообще в голову пришло. Изуна кусает себя за руку, потому что смотреть, как жадно целуются прижатый к полу Хаширама, которого взяли чуть ли не насухо, и брат, вроде выворачивающий ему плечо, но совершенно невозможно поддерживающий Хашираму, сил нет.       Как Мадара сможет без него?       Вот разве так, цепляясь за Тобираму и обещание, за Изуну и клан. И доломав белобрысого.       Изуна глотает собственную кровь и не обращает внимания на текущие по щекам слёзы. Где обещанное проклятие ненависти, то-сан, почему глаза жжёт, почему Хаширама-нелюдь пытается жить и чувствовать?       И чтобы не смотреть, Изуна вспоминает, как ему было девять, а брату одиннадцать, у него пробудилось первое томоэ и отец, взглянув на озеро подо льдом, повел их с братом в свой мир.       Учиха Таджима никогда не был хорошим менталистом, эти способности Изуна унаследовал от матери. И он не только узнал место — скалу у замка Танзаку, с которой отлично видна фестивальная площадь, старое самшитовое дерево, дом в тени скалы. Он тогда дрожал и цеплялся за брата, потому что чуял, что чувства, породившие это всё, настолько ярки, что аж чужая чакра ощущается, настолько сильны, что выдавили всё прочее. И он отчаянно не хотел верить в то, что эта скала действительно посвящена тому, кого отец ненавидел.       — То-сан, эта скала… Ты говорил, что… — в его голосе — удивление, непередаваемое, пополам с неверием.       — Ты чувствуешь, кому она посвящена, Изуна? — отец не улыбается, спрашивает строго.       — Я знаю эту чакру, отголоски которой витают здесь. Но, то-сан… — «Но разве это — ненависть?» — хочет спросить он. Разве так — ненавидят?       — Сенджу Буцума, — голос отца прозвучал равнодушно, и от этого равнодушия Изуна вздрагивает, потому что оно — лживо, потому что чувства отца сливаются с фоном здесь.       — Не надо думать, что я не понимаю вас, — спокойно же продолжил отец. — Связи, якори личности, могут быть как даром, так и проклятьем. Связь с врагом — это проклятье. Это знак того, что ни я, ни вы не переживёте смерти того, с кем связаны. Впрочем, чем больше связей, тем больше шанс пережить разрушение одной из них — и вам повезло, что у вас есть связь друг с другом. Но даже так, разрушение связи — это крайне тяжелый стресс. Мадара пробудил первое томоэ от одной только попытки эту связь порвать. Настоящий же разрыв… Дадут Ками — переживёте, но особенно надеяться на это не стоит. И вам обоим придётся научиться с этим жить. Я был немногим старше вас, когда эта скала появилась здесь. И я показываю это вам, чтобы вы оба знали: это ещё не приговор. Никакие чувства не должны помешать вам обоим исполнить свой долг до конца. И я говорю вам — опасайтесь укреплять эту связь. Нет ничего хуже чувств, что берут верх над долгом, потому даже не думайте сближаться вне боя с теми, с кем связаны. Вы оба обязаны выбрать клан, а не связь — и сближение сделает этот выбор только болезненней. Поверьте моему опыту.       Так говорил им отец, так учил он их. Изуна почти поверил тогда, что и правда то горькое, давящее, что ощущалось в душе отца — ненависть к врагу, забравшему их братьев.       А в четырнадцать, не успев оправиться от всего навалившегося, он читал письма отца и отцу, пропитанные той же горечью, но больше — нежностью, и больше не мог врать себе, что ощутил тогда в детстве ненависть.       Но так хотелось всё-таки верить!       Изуна всегда любил и уважал отца. Верил ему, и когда тот говорил о проклятии и запрещал пытаться сблизиться — Изуна и не пытался. Всё равно проклятье, всё равно они с братом прокляты. Но отец же справился. А он — нет. Не удержался вот год назад — и что? Какую лавину это сорвало?       И почему, биджу подери, из-под всей боли и желания убить и доломать прорастает та же самая блядская горечь пополам с нежностью? И ладно бы только от них, но ведь даже Сенджу пронимает тем же самым.       Связь — штука односторонняя, Изуна это знает. Она отражает чувства того, у кого она есть, но не передаёт, что чувствует тот, с кем эта связь. Он убеждал себя раз за разом, что их с братом связи с Сенджу таковы. Односторонни. Что Сенджу плевать, ибо не может быть иначе.       Так страшно понимать, насколько ошибался.       А ведь это простейшие законы. С какой силой ты бьёшь стену, с такой же силой стена бьёт по тебе. Простейшее равновесие. Чем сильнее ненавидишь врага, чем больше боли ему причиняешь — тем сильнее любишь того, кто принял всё то, что ты захотел ему дать.       Рвать эти связи? Проще, вернее и безболезненнее им всем зарезаться вот тут, не сходя с места.       Квартет самоубийц, романтических, мечтательных.       Вот буси-то посмеялись бы.       Изуну корчит от смеха, корёжит от бессилия, и он, как Мадара, только глотает кровь. Свою.       И сквозь этот смех он шипит, что отец всегда был прав.       Только поздно было уже тогда, и лучше б научил он их чему другому.       Например, как подойти, как сблизиться, как снять маску, не сорвавшись в бой. Мадара не знал, Изуна так и не сказал брату, но сам и от старой шлюхи Саяко наслушался про старых пидорасов, и письма потом читал, и снова слушал Саяко. Это помогло понять отца, но так и не помогло понять Сенджу.       Но теперь всё будет хорошо. Главное, не дать никому из них умереть, ведь если даже ему видно, что зарезаться проще, чем решать всё скрутившееся и свалившееся, то Хаширама уже решил поступить именно так — и не на пустом месте. Нет, одной смертью тут ничего не решить, умрёт один — умрут все.       И о, как жестоко будет оставить их всех жить. Не дать брату сжечь очередное предложение мира — а если Сенджу выживет, оно последует, тот не сможет иначе.       Жизнь — как высшая мера наказания, как воплощение кошмара. Достойная шутка перед неотвратимым безумием Повелителя Кошмара.       Вывернутое плечо при связанных руках — это больно, Изуна знает это, не раз на себе пробовал. Но у Хаширамы стоит, тот даже не бьётся под Мадарой, только стонет, хрипло, глубоко. А Учиха урчит, вбиваясь в золотисто-смуглое тело, и там не похоть, а лютый коктейль владения, собственности и отчаянья, последний раз.       Никто не верит, что выживет.       Ни раскоряченный, жаркий, как печь Хаширама, ни взмокший Мадара с тёмными глазами.       Изуна смотрит и знает, что он уже всё придумал. Он не отвлекает брата, нельзя мешать в такие моменты.       Мадаре же хочется разнести здесь всё к чертям. Сжечь, засыпать солью, выпытать у Хаширамы, где и что он делал с братом такого, что тот не рассказал, но тихо сходит с ума, глядя на них, и позволяет ему в последний раз ощутить тепло.       Он может сделать больно Хашираме, растоптать его, переломать все кости и дать брату ощупать это месиво. Главное, потом что-то сделать с почти наверняка потеряющим крышу и последние тормоза Тобирамой.       Он может больше никогда не позволять пересечься Хашираме с Изуной, стереть своим шаринганом тому память о Сенджу и больше никогда не видеть брата живым.       Он почти жалеет, что должен что-то сделать, решить ситуацию, где каждый выбор ложный, где длинные, тёплые, прямые пряди волос Хаширамы хочется целовать, а не вырывать, брата оградить от травмирующего, а не заставлять смотреть и касаться, а Тобираму напоить чаем и вниманием, а не игнорировать бьющееся до сих пор тело.       Поэтому он делает всё, что может, для брата, который смотрит до сих пор на него с любовью и восхищением. Как бы и кому бы от этого ни было невыносимо больно.       Потому что Хаширама умрёт, как только всё это закончится. А с ним умрёт слишком многое из того, что Мадаре было важно. Он почти не верит сейчас, что сумеет выжить — даже ради брата и клана, ради Тобирамы и обещания. Но брат — его брат будет жить. Обязательно.       А Изуна, не вставая, стягивает балахон, оставаясь только в штанах, сдвигается ближе и аккуратно ловит голову Хаширамы за волосы, перекладывает к себе на колени, гладит по волосам, и улыбается легко и безмятежно той немыслимой жестокости, которую намерен совершить по отношению ко всем ним. Той призрачной надежде, что его больное, извращенное и искаженное воображение иллюзиониста увидело во всём творящемся.       Изуна улыбается, ласкающими движениями гладит смуглую скулу, наклоняется и целует Хашираму, не закрывая глаз, проваливается в маску до конца. Уже плевать, он сделает, что задумал.       — Хочешь меня? — шепчет он на ухо старшему Сенджу так, чтоб не расслышал брат, склоняясь к нему и продолжая гладить скулу и корни волос. Тактильный контакт не смягчит памяти, но Изуне нравится видеть взаимную связь меж братом и Хаширамой, и, раз уж они впутали в это и его — или он первый впутал их, потянув Мадару к Тобираме? — попробовать её уловить.       Сенджу молчит, но Изуна хочет проверить, солжёт тот или нет. Сумеет ли сказать честно не Мадаре — ему?       — Ответь мне честно… Если вообще умеешь не лгать, — не меняя выражения лица, дополняет Изуна. Пальцы чуть сжимают прядь тёмных волос.       Хаширама смотрит на Изуну, вспоминает ряд позвонков под тонкой кожей, Тобирамово «не убивай», старые слова Мадары о защите брата. Его лицо теряет всякое выражение, болванчик и бревно, не фонтан эмоциональности, не вечное тепло солнца.       — Нет, — честно отвечает Хаширама. Не добавляет, что хотел бы обнять и коснуться каждого его позвонка губами, подровнять хвост и просто познакомиться поближе.       Возможно, в следующей жизни у них у всех это сложится много лучше, надеется Хаширама.       Он подождёт там, у подола Шинигами. И брата, и лучшего, самого близкого Мадару, и Изуну, которого он почти не знает.       Изуну, с которого от честного ответа падает маска, но улыбка не тает. От Хаширамы не чувствуется ничего, только отголоски, но его лицо говорит о том же и это правильно — Изуна не Мадара. Не тот, кто может сделать это чудовище человеком, но они все это понимают, и, дадут Ками, больше не станут настаивать.       — Спасибо, — благодарит Изуна и продолжает легко поглаживать волосы Сенджу.       Хаширама всё равно касается губами щеки Изуны, склоняет голову, пряча выражение лица, хотя пряди, зажатые в руке Изуны, ему пришлось бы самому вырвать, чтоб нагнуть голову. Но Учиха не делает больно, он давно их просто гладит, и изо всех своих сил Хаширама пытается проникнуться этим ощущением.       Чуть личного пространства. Насладиться прикосновениями Мадары, который может хоть все кости ему переломать, Хашираме не жалко. Изуной, что почему-то не пытается сделать больно, и не стал запугивать до конца, позволил успокоиться. Тем, что было меж ним и братом, которого больше никто не посмеет обидеть. Это была долгая, полная жизнь. И все дорогие ему будут жить дальше.       Хаширама тихо вздыхает — ему на самом деле хорошо и приятно. Спасибо, Ками-сама.       Меж лопаток что-то тёплое. Мадара, с теплом думает Хаширама, и его растрепанная грива. Её хотелось трогать и ему самому, и брату, и Сенджу часто моргает.       Руки Мадары на бёдрах, судорожные рывки, и хорошо, что внутри уже почти ничего не ощущается, а по бедрам течёт что-то горячее, ведь как бы ни был аккуратен Мадара, всё равно порвал. Хорошо, по крови даже лучше.       Запомни это, ладно, Мадара?       Глаза у Мадары тёмные, лицо замкнутое, и Изуна подхватывает Хашираму за плечи, толкает к брату, который тут же подхватывает того за пояс, прижимает к себе, ближе, ещё ближе, тянется к младшему за поцелуем. Изуна целует брата, и не обещает тому ничего. Они все будут жить, они все безнадёжно свихнулись, и только чудо сможет помочь им собрать из всего этого что-то хотя бы приемлемое внешне. Хотя бы свернуться в клубок израненными душами так, чтобы никому от этого не было больно.       Потому что побег из этого заклятого клубка связей будет намного больнее.       За спиной тихо воет Тобирама. Бессильный, как и все они.       Кто сказал, что любовь — это доброе, всепрощающее чудесное чувство, всхлипывает Изуна и подаётся вперед, утыкаясь лбом в шею брата. Сильная, пахнущая мужским потом, трудным днём, долгой ночью и бурным утром.       Кто виноват, он, жадно схвативший Тобираму и эгоистично затащивший в их с братом клубочек, Тобирама, от тепла чуть не ёбнувшийся? Брат, у которого встало на брата Хаширамы? Сам Сенджу, жадно ломающий битую, с трудом собранную душу самого Изуны? Мадара, позволивший Хашираме оставить Тобираму смотреть, как они его насилуют, а тот благодарен за это и хочет умереть?       Изуна горько плачет под симфонию боли Тобирамы, который грызёт в отчаянии ветви ловушки из мокутона.       И мог бы закрыться от эмпатии, но зачем? Это не поможет. Кровоточащую рану можно спрятать иллюзией, но нельзя вылечить. Заживёт ли само — когда так упорно ломали?       Неважно. Он просто ёбнувшийся от своей жизни менталист, и он не даст им всем решить всё просто смертью.       Потому что поправить нельзя только смерть.       Даже разодранный в клочья разум поправить можно.       Он знает. Он испытывал. И он же собирал обратно. Не только себя — но и тех, кого ломал сам.       — Мадара, — зовёт он сквозь всхлипывания.       Хватит, пора заканчивать. Ты поимел его не только в зад, ты нас всех поимел в душу, как и он. Пожалуйста, брат, не надо больше мучать. Ни нас, ни себя.       Сил нет сказать, но Мадара поймёт.       Изуна не знает, действительно ли брат услышал и понял, когда сломал-таки Сенджу связанную руку, кончая с резким вздохом, но это совсем неважно. Важно то, что можно наконец отойти. Отойти, позволить брату почти бережно отпустить Хашираму, разрезать ко всем биджу верёвки — Изуна не видит этого, он вынул из хвоста кунай, хитро туда вплетенный, и пошёл резать ветви ловушки, но знает. И режет ветви аккуратно, не задевая Тобираму, и едва успевает шагнуть в сторону, чтобы бросившийся к брату младший Сенджу не сбил его с ног.       У Тобирамы совершенно безумные глаза, он активирует медтехнику, пытаясь тут же залечить и исправить всё, закрывает брата собой. Изуна тоже возвращается, снова прячет оружие в хвост, обнимает своего брата сбоку, так, чтобы видеть обоих Сенджу, прижимается к нему. Вот он, его брат, любимый, единственный, и всё хорошо. Всё будет хорошо. Или ужасно. Но будет. Что-угодно-но-не-смерть.       Чудовище-Хаширама, пусть и похожий на человека, но всё равно чудовище, обнимает Тобираму простым движением, сбивает тому медтехнику, целует в висок легко-легко, гладит по волосам, шепчет, что всё хорошо. А тот только ощупывает его, живого и даже не сильно калечного.       — Всё, Хаширама, — говорит Мадара, и не успевает ничего добавить, когда Тобираму снова вяжут выросшие из пола плети мокутона.       Изуна резко вздрагивает, выпускает брата. Старшие ещё говорят — кажется, Мадара пытается сказать, что Сенджу не должен себя убивать, но Хаширама улыбается, широко, безмятежно — и Изуна шагает вперед, активирует мангекью и как в замедленной съемке понимает, что сейчас будет. Что Хаширама не станет никого слушать, и что вот сейчас-то его и нужно успеть остановить.       — Я выбираю мир, — тихо говорит Сенджу.       Смуглая ладонь смыкается на кунае. Изуна тянется сквозь вязкий воздух, падает на колени. Лезвие ветра на голом контроле улетает в сторону снова связанного Тобирамы — Ками, только бы хватило, чтобы освободить, не навредило бы! — и едва успевает сжать чужое запястье, остановив лезвие в считанных волосках от горла.       — Не смей, — Изуна не узнает свой голос, он не дрожит, в нем та сталь, с которой он командовал психами родного клана, он не вправе приказывать Хашираме и тот почти вырывает ладонь, когда поверх пальцев Изуны сжимаются ещё две руки, одновременно, разные.       Младшего Учиху трясет нервной дрожью, он едва верит, что смог и успел. Это было действительно сложно — успеть вовремя.       Под весом трёх тел Хаширама падает навзничь, Мадара успевает подставить тому под затылок ладонь, а Изуна — удержать окончательно неадекватного Тобираму.       — Ты будешь жить, Хаширама, — выдыхает Изуна с усмешкой. Тобирама отбирает у брата кунай, вцепляется в него с медтехникой.       — Мы видим твою решимость. Тебе не нужно умирать, — подтверждает Мадара. Он готов был убить Хашираму ради брата, но именно Изуна первым бросился остановить его руку. Младший брат всё-таки решил поступить по-своему, и если он и правда смог увидеть что-то — пусть так.       — Всё хорошо, всё в порядке, всё нормально, всё хорошо, — шепчет не замолкая Тобирама и гладит Хашираму по волосам. Он ждал этого, ведь он знал брата, знал его решимость. По мнению самого Хаширамы, его жизнь ничто не стоит по сравнению с предложенным. Но если есть возможность переиграть, то так и сделают. Ведь по сравнению с живым братом всё остальное кажется такой по сути незначительной вещью.       Мадара озабоченно косится на брата, оценивает состояние Тобирамы, твёрдую решимость Хаширамы и думает об одном.       Хватит с них всех.       Это никому не поможет, не сделает счастливыми или беззаботными, говорит ему рука Изуны остановившая кунай, и откуда тот только взял Хаширама.       Пока они живы — всё остальное поправимо. Ничего не решено, и может однажды, далеко-далеко в будущем, они будут смеяться над собой, молодыми, глупыми, жестокими.       Он больше не даст им поломать друг друга. В конце концов, он же обещал позаботиться. Ни к чему откладывать это на «после смерти».       — Хаширама… достаточно.       Изуна молча прячется за брата, обнимает его, прячет лицо в волосах. Для него на сегодня этого всего — эмоций, своих и чужих, тяжелых решений, попыток понять и разобраться в том, что чуждо — слишком много.       Кажется, эту ночь тоже придётся провести под боком у брата, иначе никакая печать, заглушающая звуки, не спасёт.       Брат обнимает его, прячет его в своём запахе, обещает безопасность и отдых. Может, ему стоило ещё чаще приходить к брату — просто под бок, погреться, вспомнить, что он не один. Мадара же тоже может скучать, но не прийти первым по своим глубоким причинам.       Одна выкуренная за день трубка, и он просто не будет беспокоить брата раздражающим его запахом. Как бы ни скучал.       Им обоим нужны силы.       Мадара встаёт, почти подхватывает того на руки. Изуна как котёнок, пушистый, умилительный в своей серьёзности и на самом деле хрупкий, чувствительный. Сильный, как мало кто, но он всегда — любимый младший братик.       Смотрит на растерянно обнимающихся Сенджу и думает, что они тоже скучают друг по другу, когда не находят веских причин просто прийти и погреться.       Такой веской причиной для Тобирамы стал плен, издевательство и насилие. И теперь тот вцепился в брата — не отодрать, родное, любимое, важное. Чуть добровольно не ушедшее.       — Хватит калечить и насиловать друг друга. Мы, — гладит ласково длинный хвост, — удовлетворены. Претензий нет, личное исчерпано. Как глава клана Учиха надеюсь, что Сенджу не сменят своего главу. Изуна, — смягчается голос, тон и сам Мадара мгновенно преображается, — пойдём?       — Да, — тихо кивает он, вжимаясь в брата и забираясь-таки на руки, кивает в сторону своего балахона. Где-то тут должна быть и одежда брата, Изуна не осматривался так, не видел, где. Неважно.       Да, брат всегда с ним — костром в душе, греющим и разгоняющим тьму, и тот мир порой кажется более реальным, но быть рядом и телами — тоже очень, очень важно.       Мадара не спускает его с рук, пока собирает одежду, Изуна прижимает её ком к груди, вперемешку своё и брата. Полуголыми же они уходят, оставляя тихо шепчущихся Сенджу за спиной. Они это начали, когда Тобирама просил их прекратить. Это начали не они задолго до того, как один мальчишка позвал другого погулять на фестивале, чтоб через тридцать лет убить его и умереть самому, оставив стопку писем и клан, чьим главой стал за четверть века.       Они это переживут. Они не одиноки.       Никто.