Учиха Кьёдай
30 марта 2017 г., 10:05
Домой Мадара вносит Изуну на руках. Брат жмётся клубочком, лёгкий, хвостатый. Кот, двухвостый и волшебный. И так же прекрасно лгущий, если считает, что это надо.
Даже когда на самом деле не надо. Мадара вздыхает и проходит с коконом из брата к себе в комнату, устраивается в уголке, спускает Изуну с рук и пристально на него смотрит. Тот под этим взглядом ёрзает и, кажется, снова полезет обниматься. Главное, на это не вестись, как бы ни хотелось.
— Стена, значит, падала, — и щурится подозрительно, явно не от плохого зрения. — Изуна, это пиздец. Давай разбираться. Что изменилось во внутреннем мире?
Изуна неловко мнётся.
— Ну, я восстанавливаю стену… Загоняю страхи обратно. Лёд на озере вскрылся — это давно так. Камелии цветут по-прежнему, костёр горит… — он явно пытается обойти тему того, что именно было во внутреннем мире сразу после того, как Сенджу его отпустили.
— Изменения, Изуна. То, что поменялось после. То, что случилось сразу, как ты мне ничего не сказал, — укоризненно говорит Мадара. Вот как бы брат не мялся, но вот этим его проберёт.
Тот выдыхает, опускает взгляд. Он знает, что брату крайне не понравится услышанное. Знает, что сказав честно, поставит под угрозу наметившийся мир, а ведь теперь он понимает, насколько этот мир нужен брату…
Но солгать прямо не может. Не Мадаре.
— Сразу… Костёр, тьма, тень из лепестков. Больше ничего не было. Прятался в пламени. Тень закрыла от тьмы — потом собрался. На развалинах стены — закладка, лианы, много. Выжег всё.
Дыхание над ухом в хорошо знаком медитативном темпе — Мадара услышал. Услышал и не сорвался палить всех катоном, хотя явно хочет. Успокаивается, хотя пальцы, как видит Изуна, подрагивают.
— Почему… не сказал?
— А что бы это изменило? — вздыхает Изуна. — Я и сам понял, за что, как воспоминания восстановил. Не хотел продолжать — никому не стало б легче, поубивай мы друг друга все. Не думал только, что Хашираме этого окажется мало и он пойдёт ещё и за тобой. К тому же, я справился. Когда сразу полез — не знал, насколько всё плохо, так рад был, что ушёл зрячим. И с первого захода это всё поправил.
У Мадары дёргается глаз, но тот наклоняется и перетаскивает Изуну поближе. Самое страшное ему уже сказали, и дальше только гладить глупого маленького братика. И бороться с приступом собственного ужаса. Он мог не справиться. Его могло не стать. Что за бред.
— О таких вещах говорят. Тебя почти не стало, — горло перехватывает и Мадара лишь крепче сжимает Изуну, вспоминая о внутреннем мире. Там каждый хозяин, и ничто не может повредить. Но из-за восстановленной стены сочится тьма, как утром сказал Изуна. И это очень, очень плохо. Когда тьма внутри Изуны полностью скроет и луну, и огонь, и цветочную тень — это будет конец. В той тьме ни одно мангекью не позволит найти заплутавшего Изуну. Останется в худшем случае абсолютно живая, функционирующая оболочка с пустыми глазами и закрывшимся навсегда шаринганом. Он уже видел брата в таком состоянии — в тринадцать. И едва вытащил втроём с родителями, заплатив за это чудовищную цену. В лучшем — он просто умрёт. — Изменило — я бы хоть подстраховал! Изуна, ты гений, я не спорю, Кошмар, ужас и вообще не тот, с кем предпочли бы сталкиваться. Но зачем… Или это была попытка самоубийства? — вздрагивает Мадара, но справляется с собой и продолжает. — За что они приходили?
— Я не знал, насколько всё плохо, — качает головой Изуна. — Потерял сознание, очнулся в лесу, первым делом проверил глаза. Убедился, что их не вырвали, и рванул в ближайшее убежище, проверять, что да как. И Хаширама же и сам сказал, за что. За его брата. Похоже, мы навредили его психике куда сильнее, чем рассчитывали. Знаешь, я восстановил воспоминания… Он толком меня не касался, пока его брат к глазам не полез и меня страхом не накрыло.
— Глаза — это важно, но не важнее, чем твоя жизнь и рассудок, — шипит Мадара и тут же затихает. Нельзя срываться на брата, какие бы глупости он ни натворил, особенно если у него самого шишки от этого не прошли. Мадара гладит Изуну по голове, по встрёпанным прядям, и давит желание выпороть молчаливого засранца, — а потом? И показывай, посмотрим, чем помочь.
Он с ним поседеет раньше времени.
— Я уже всё вычистил, — отмахивается Изуна, льнет к рукам. — Потом… Я потом расскажу, ладно? — вздыхает. — Давай разберёмся с делами. Я честно всё расскажу.
— Я плохой брат? — тихо спрашивает Мадара, крепче прижимая к себе родное существо, кого оградить и защитить было его самым горячим желанием. — Я даже не смог не то что защитить, даже не заметил, что всё плохо настолько. И ты ничего не сказал. Я очень хочу тебе помочь, но ты отказываешься. Даже когда надо.
— Я только за тебя и удержался, — поправляет его Изуна. — Только за тебя, не за свою волю. Но сейчас… Сейчас уже правда всё хорошо. Ты же видел. Оно пройдет. Просто… Просто будь рядом. Ты защищаешь меня уже тем, что ты есть.
Изуна обнимает брата, тихо гладит по волосам. Ему важно, так важно быть сильным, справляться самому, следить, чтоб брату было хорошо… И когда важное вступает в противоречие, ему грустно.
— Я мог бы сделать больше. И хочу. Всегда помогать тебе, быть рядом, защищать. Глупый брат, ты — самое важное в моей жизни. Без тебя — меня не станет, и ты не хочешь знать, что будет с Учиха без тебя. Ты — важнее всего. Для меня, для клана, — Мадара поворачивает голову, чтоб Изуне было удобнее его гладить. Его сокровище. Личное, важное, чуть не сбежавшее, — я не буду спрашивать сейчас, раз ты просишь. Но… ты ведь расскажешь?
— Расскажу, — кивает Изуна. Да, если бы он был хоть немного адекватнее и оценил бы своё состояние до того, как лезть во внутренний мир, он и в самом деле предпочел бы попросить брата подстраховать, но сейчас — уже всё. Он был в смертельной опасности, но отделался всего лишь страхом. Но и брата он понимает, и прижимается ближе, позволяя почувствовать — он здесь, рядом, живой. Всё обошлось, больше никакого риска.
— Тогда я пока займусь делами… Не уходи, ладно? — уточняет Мадара, не выпуская брата из рук. Тот согласно кивает, сворачиваясь поплотнее на коленях у брата. И просто смотрит, тихо мурлычет, почти дремлет, но не проваливается в сон.
Мадара подтаскивает к себе бумаги, тихим шёпотом инструктирует призыв и регулярно опускает руку погладить брата.
Поздним вечером только брат отложил документы, пошел готовиться ко сну. Изуна прошёлся до своей комнаты, взял со своего футона белый, пушистый воротник, тогда нагло утащенный у пленного Тобирамы и с тех пор служивший Изуне подушкой и напоминанием о восхитительности белого и пушистого Сенджу, перетащил его на футон брата.
В одиночестве он сегодня просто не уснул бы.
Обычно Изуна не просыпался от кошмаров, и высыпаться они ему не мешали — разве что стонал во сне, от чего помогала печать под футоном, заглушающая звуки. Но после особенно ярких событий, напоминавших о страхах, он приходил под бок к брату. Просто спать рядом, жаться к горячему боку. В присутствии Мадары кошмары блекли, и Изуна спал спокойно.
Брат молча его обнял, откинул собственную подушку куда-то в угол. Обычно он вообще без неё спал или сбивал во время сна куда-нибудь под ноги, но сегодня с белой и пушистой штукой он будет осторожнее. Иногда Изуна хотел думать, что воротник до сих пор пахнет Тобирамой.
Лежать вот так, в тепле брата и воспоминаниях о смущённом лице Сенджу, который так смотрит, такой живой, хорошо. Изуна закрывает глаза и прячет лицо на груди у брата, тихо перебирающего его волосы. Ещё немного и тот замурлыкает. Буквально замурлыкает, колыбельную, по тексту ту ещё жуть на самом деле, но мелодичную и в исполнении Мадары всегда несущую хорошие сны.
Изуна гладит воротник и слушает мурлыканье брата, что тут, рядом. Он будет мурчать на грани слышимости всю ночь, что Изуна будет просыпаться.
А он будет. В голове снова всплывает воспоминание о том жутком ощущении пустых глазниц, и Изуна вздрагивает, прижимаясь к брату ближе. К тому же, он обещал рассказать.
— Они всего лишь закрыли мне глаза повязкой, связали руки. Касались глаз, угрожая вырвать. А потом… и как я не понял, что это была иллюзия? Просто иллюзия. Темнота перед открытыми глазами, и даже если зажмуриться — глаз не ощутить, будто их забрали, — тихо признается он в том, о чем ему напоминает — и будет напоминать ещё долго — присутствие Хаширамы.
Мадара обнимает его крепче, ворошит носом волосы на затылке. Теперь Изуна не только слышит стук его сердца, но и слышит дыхание. Чувствует родной запах, кутается в тёмные длинные пряди Мадары.
— Страшно, — тихо выдыхает. Не за стеной, а тут, в реальности он вспоминает то страшное чувство, когда понимает, что брат ослепнет. Что его порвут на части, что он его подведёт. — Не ослепнуть даже… Подвести тебя. И всё равно, тем что промолчал… — он не может закончить фразу, просто обнимает брата, нервно сжимает руки. Его брат, тот кто ближе и дороже всех, не должен был пострадать по его вине. Это то, что Изуна не может простить себе, то, почему ему так необходимо сейчас чувствовать, что он всё ещё нужен брату. Что брат всё равно рядом.
Руки у брата холодные. Ледяные руки и ноги, горячее сердце, вздыхает Изуна. Такой единственный, неповторимый брат, смотрящий на мир с усталым пониманием и непонятно откуда берущимся желанием сделать всем хорошо. Готовностью помогать строить счастье, не советовать, а делать.
Он подставил его. Подвёл, оставил без глаз, оставил в лапах выродка-нелюдя.
Изуну трясёт в тихих сухих рыданиях, пока тёплые руки гладят его по спине. Брат согревается с ним, целует в затылок.
— Я тебя люблю, — шепчет Мадара тихо, — главное, не оставляй меня тут одного.
— Никогда, — тихо отвечает Изуна, даже не пытаясь сдержать дрожь в голосе. Да и как можно оставить брата?
Изуна верит, что даже когда умрёт — или найдёт брата в чистом мире, или останется бесплотным духом и будет приглядывать за ним. Ведь иначе просто нельзя.
Это же брат. Его брат.
Изуна постепенно успокаивается, не торопит себя, позволяя себе прочувствовать эмоции до конца, чтобы они ушли сами, и если и вернулись — то много слабее.
Здесь и сейчас можно. Можно быть любым. Можно плакать, можно хоть ещё раз отключиться.
— Ты моё счастье, — тихо говорит Мадара и ещё раз целует брата в макушку, ему тоже безумно важно знать, что он нужен Изуне, что тот его не оставит.
Важны ночи, когда с мягкой игрушкой пришедший брат отогревается, а сам Мадара вспоминает, что он тоже человек.
В детстве они всегда спали вместе, и отдельный футон для себя Изуна завел только как восстановился после второго плена. Вместе с той самой печатью и пониманием, что дальше справится сам, а брату тоже нужно спать, а не сидеть с ним ночами, вредя себе и своему здоровью. Да и тогда они часто ходили на разные миссии, и спать приходили как придётся, и чтобы не будить, не мешать чуткому сну другого — стали спать раздельно.
Приходить к брату, если становилось совсем плохо, или просто обнять, целоваться, любить это совсем не мешало.
Брат никогда не приходил первым. Он старше, сильнее и не должен показывать слабость, но Изуна знал, что брату легче спится рядом с кем-то, и когда знал, что не помешает — старался быть рядом.
И сомнений в том, хочет ли брат видеть его рядом с собой, у Изуны почти не возникало — разве что после очередных кошмаров. Быть рядом было важно для них обоих, было чем-то совершенно безусловным.
Засыпает Изуна под мысль о том, что зря он вообще столько тянул прежде чем рассказать брату. Он же сможет сделать так, чтобы этот рассказ ничего не изменил.
Утром Изуна проснулся рано. Брат так и не спал, потому открыл глаза сразу же, как Изуна пошевелился.
Вставать не очень-то хотелось — он выспался, но рядом был теплый и уютный брат, дела не требовали срочности, и в целом день обещал быть достаточно спокойным, посвященным в основном разгребанию документов.
— Доброе утро, братик, — мурлыкнул Изуна, чуть переворачиваясь, устраиваясь удобнее, потянулся за поцелуем.
Его нежно целуют, снова гладят по волосам, и ощущение такое привычное-привычное, и Изуна понимает, что всю ночь его гладили по голове. Брат может отгонять ночные кошмары, может защитить от воспоминаний, разогнать тьму и высветить защитницу внутри его собственной головы.
Изуна довольно жмурится и обвивает руками и ногами Мадару, жмётся ближе, трётся всем телом. Они пахнут одинаково, они братья, и у них всё хорошо.
Кошмар ещё вернётся. Но он больше не будет иметь такой силы, на его месте теперь утро, тёплый кокон футона, брат, которого можно поцеловать и погладить. И совершенно по-детски валяться в обнимку, игнорируя необходимость вставать и что-то делать.
— Утро, ото-ото, — урчит Мадара, вылавливает нос брата и целует в него. Изуна на это спросонья морщиться, мяучит по-кошачьи, лезет под руку, цапает за волосы.
— Кушать хочешь? — спрашивает брат, ерошит волосы.
«Ани-чан» — всплывает в голове, белый воротник всё так же пушится, на нём чёрными змеями лежат тёмные волосы, и Изуна вздыхает. Братик не спал, но выглядит счастливым.
— Тебя хочу, — мурчит и трётся щекой.
Физиологического влечения нет, утренний стояк не мучает. Организм наконец-то выспался и просто нежится в ощущении безопасности. Но ведь ничего не мешает ему напомнить, что он любим и желанен. Его целуют ещё раз, затаскивают на себя, Мадара опрокидывается на спину, и Изуна радостно потягивается, тело пробуждается к бодрствованию и, кажется, действительно не против поесть.
— Меня сожрать или у плиты, готовящим оладушки? — тихо улыбается Мадара, гладя спину брата, трогает мягкий хохолок на макушке. По утрам Изуна просто лапонька, когда не пытается одновременно выебать и отгрызть кусок. К сожалению, иногда после длинных миссий именно так вечно забывающий покушать младший брат и поступал.
Тот прислушивается к организму — но нет, просто тепло, безопасность, близость. Так что нормальный завтрак, повисеть на брате, не мешая готовить, но рядом и наблюдая.
Готовить они оба умели пристойно, хотя и разное, но Изуне обычно было лень. Сам он ел мало, и усилия были попросту несоразмерны, а отвлекаться на это на миссиях и вовсе казалось излишним. Пока он не возвращался домой, в безопасность, и организм не начинал настоятельно требовать своё.
— За-автрак, — вкрадчиво тянет Изуна, трется щекой о брата. — Но всё-таки твоего авторства, а не из твоего мяса.
— О, неужели мой филейный край останется нетронутым, — шутливо поддевает Мадара.
Ловит его губы, касается не поцелуем даже, прикосновением. В руках, живой, здоровый, улыбчивый. Шутящий и требующий завтрак.
Ещё немного и страшного, взрослого главу клану просто разнесет на десяток мелких Мадар от умиления.
— А что ты хочешь на завтрак, отото?
Изуна прищуривается в задумчивости, и твердо решает пару дней от брата не отлипать. Им обоим нужно расслабиться в привычном тепле, заботе, шуточках и ласке.
— Оякодон, курятина ещё оставалась, как раз доедим, — улыбается и не спешит вставать с брата. Сам поднимет, как пойдет на кухню.
Служанок они не держали — пока жива была мать, за домом следила она, а после её смерти братья не сговариваясь решили, что справятся и сами.
И действительно справлялись. Закрыли часть неиспользуемых комнат, раз в сезон делали общую уборку, подновляли стареющее дерево, чинили что где надо, проветривали и перетряхивали вещи.
Да и много ли грязи от двух вечно занятых шиноби?
Ну, то есть да, много, особенно стирки и штопки, но они справлялись. А в случае чего-то специфичного на то и есть клан, чтоб знать, к кому обратиться. Да и наличие личных и общесемейных свободных денег изрядно облегчало быт.
Так и с едой — готовить вообще умели все. Взять еду из чужих рук, в непроверенном месте — опасно, потому проще или самому, или не есть какое-то время — но долго без еды на голой чакре не протянешь.
Изуна, который как дипломат порой не появлялся дома неделями, особо ценил возможность покапризничать в бытовых вопросах, а брат совсем не возражал иногда побаловать младшего.
А он сам расшугает днём всех, кто возжелает внимания брата, и будет рядом.
И будет чудесный день и спокойный вечер. Изредка надо такое устраивать, и главе разведки, и главе клана. Просто потому, что у хорошего начальника подчинённые без его внимания за пару дней не отправят всё по пизде, а тихонько дождутся его возвращения. Потому — капризничать, валяться на старшем брате, возможно лёгкая тренировка, чисто тай, потянуть мышцы, чуть погреть тело, и следующее за этим купание в проточной воде. Понырять в небольшом пруду, на правах главы клана и сильнейшей семьи катонщиков отжатом в собственность Учихи-доно.
— А овощи, нэ? Или мы опять протестуем против простой еды? — фыркает в шею брата Мадара.
Изуна фыркает в ответ, выражая своё отношение к овощам, по большей части нелюбимым. Нет, он прекрасно осознавал их пользу и необходимость, но не любил и ел минимально.
— Мясссо, — вкрадчивым шипением, лизнуть брата, намекая, что мясом при случае может стать и он — особенно если будет настаивать на овощах во вкусном омлете с курицей.
— Сыр с луком и рисом в омлет, гюдон, и овощи в темпуре? — возиться с обжаркой в хлопьях с утра не хотелось, но лучше откупиться от Изуны хрустящей корочкой, чем действительно в процессе жарки омлета почувствовать его зубки на собственной заднице. Опять.
Мадара был уверен, что там если хорошо поискать, будет найден шрам. И хорошо, если всего одна отметина от зубов ласкового братика.
В моменты капризов он именно так намекал на недостаток мяса в предлагаемой еде.
— Ла-адно, — тянет тот, но улыбается довольно, радостно, безмерно счастливый от того, что брат жив, здоров и рядом. А в корочке овощи становились вполне терпимыми, да.
— Спешите видеть, страшный, всесжигающий и ужасонагнетающий Мадара-сама у плиты, вырезает жёсткие косточки из овощей, чтобы младший братик изволил съесть свой завтрак, — ворчливо отзывается Мадара.
Кажется, уже пора вставать, ещё чуть-чуть и плечо Изуны будет вызывать не эротические, а гастрономические позывы. Но такие редкие моменты абсолютного доверия так прерывать… вспоминать, что к ним привело, что случилось где-то там…
Вместо этого Мадара потягивается всем телом, прямо под Изуной, сладко вытягивая ноющие конечности.
Тот только смеется и всё-таки скатывается с брата, поднимаясь на ноги и потягиваясь, и если шагнуть сейчас в свой мир — то сияние костра разгоняет там даже малейшие намеки на тьму.
Это его брат. С ним он в безопасности. Всегда.
Невероятная ценность для шиноби.
— А может не надо? — грустно тянет Мадара на тёплый смех, достающий куда-то в самую суть, дальше, чем в алые глаза, или сердце, или душу. — У нас тут сухпаёк, окопаемся, а в тех, кто захочет нас выковырять, будем кидаться ношеными обмотками? А всего-то вернуться рядом, нэ, Изуна?
— Мы рядом, — уверенно улыбается младший, — и в тех, кто попытается сегодня тебя достать, я точно буду кидаться. Мой брат, фшш!
Мадара улыбается этому ревнивому шипению.
Это важно — и быть рядом, и хотеть этого.
Настолько, чтоб в шутках о кидании обмотками была только доля шутки.
В конце концов Изуна всегда был ревнивым засранцем. А Мадара — эгоистичным, самодовольным собственником, которому от этого было хорошо. Поэтому же он не отказался от брата, однажды пришедшего в его постель запомнить и узнать, каково это — вместе с тем, кого любишь.
Взял и не отпустил тогда. И дальше не отпустит, потому что вредный, выдержанный Изуна — это его любимый брат, который как в детстве учил шалить, так и сейчас — реально же развесит мерзко воняющие обмотки на заборе и по саду, намекая, как и где видели хозяева незванных гостей.
И пусть вешает. Вот он вообще демонстративно сейчас встанет и уйдёт готовить завтрак.
— Тогда без вариантов. Завтрак! Чаю или кофе, ещё у нас помнится было молоко, скиснуть не должно.
— Чаю, — бодро фыркает младший, — я сам займусь.
Вот чай у Изуны, желающего кого-то порадовать, всегда был вкусный, а уж для брата — так и просто всегда.
Ближайшие пара дней — только на двоих. Хватит с них миссий, потрясений и прочего.
Тем более, мелькает и пропадает мысль, Сенджу вряд ли оправятся раньше.
Учиха Кьёдай фыркают почти синхронно и скользят в сторону кухни, по деревянному, вытертому полу, мимо окон и тёплого солнышка. Кажется, наконец-то пришло тепло, после заморозков, непрекращающихся дождей и стылого ветра.
На кухне они привычно действуют, чай и продукты, рабочие поверхности, всё давным-давно подогнано под руку двум братьям, и друг другу они не мешают.
Старый дом, пропитанный их чакрой, их присутствием, их памятью. Где они оба выросли, где всегда были рядом.
Так и сейчас они закончат готовку вместе, будут сидеть рядом, едва касаясь друг друга, не спеша завтракать и ни о чём не думать.
Должно быть, так и выглядит счастье.
По крайней мере, Изуна считает так.
***
Ближе к середине дня, когда они успели и размяться, и немного отдохнуть, Мадара счёл, что настало время неприятного, но необходимого действия. — Изуна, надо осмотреть стену. Давай, я пойду с тобой. Так восстановление пойдёт быстрее. Изуна кивает согласно, они садятся друг напротив друга, держатся за руки, смотрят глаза в глаза. Технику активирует Изуна, тянет брата за собой. Они появляются у костра на лугу под серебряной луной, и Мадара неодобрительно смотрит на затянутую черной дымкой стену. Он ощущает, как от неё веет не страхом даже, звериным ужасом, но всё же стена стоит. И как бы ни хотелось не тащить туда брата, это необходимо. Ему самому эта стена навевает множество неприятных воспоминаний. В прошлый раз вырвавшаяся из-за неё тьма поглотила его брата, оставила только пустую маску. И у него самого перед глазами встают образы. Сначала — скандал. Все почему-то считали, что после того, как отряд медовых девочек поймали, а потом отбили, их следует отправить обратно. Мол, в огне, горнилах и пожаре закаляется сталь. А Мадара не мог. Перед его глазами был брат, которого он не видел почти год, брат, которого он мечтал защищать, чьи похороны были для него самым страшным кошмаром. Тринадцатилетний парень, ещё далеко не мужчина, хрупкий, калеченный. С улыбкой на губах. Та-самая-улыбка, на которую когда-то велела обращать внимание Саяко-сан, немолодая, опытная шлюха и мудрая женщина. Дело было в полевом лагере, где калеченных девочек собирали, оказывали помощь и заметали следы. Помочь не удалось почти никому. Изуна был среди них и улыбался. Спокойно, ровно и почтительно. Совсем непохоже на себя прежнего. Мадара не мог тогда отделаться от мысли, что если бы он не плюнул на приказ отца, не повёл бы свой отряд — брат бы умер, как девочки, которые были с ним. И даже тела не нашли бы, чтоб похоронить. Его последний брат. Неправильная улыбка, женская речь, опущенный взгляд. И он не отзывался на своё имя. Смотрел с недоумением, реагировал только на имя женской маски, созданной для медовых миссий. Старый кошмар о том, что и Изуну ему придётся хоронить, отступал перед этим — братом, что перестал быть собой. Он отправил сокола, только-только полученный призыв, с описанием случившегося отцу. Там же указал, что все девочки мертвы, и кроме Изуны незачем задерживаться, как велел Таджима изначально. В ответ пришёл приказ привести его в порядок и вернуть Саяко. Мадара тогда наплевал на это. И на «раз уж пришли, девочек соберёте и вернёте», и на «Изуна должен продолжить обучение у Саяко-сенсей». Сначала это приходило с его призывом, потом тот отказался носить, и пошли кошки — отца, старейшин. Вернуться сразу в деревню им не позволяло состояние Изуны, под конец Мадара уже атаковал чужой призыв. И вопреки воле отца привёл в деревню… Изуми. Тщательно следя, чтобы основная масса соклановцев этого не увидела, поставил перед родителями ультиматум. Или Изуна приходит в себя, и сам решает что дальше, либо если того отправят в столицу — а маска желала быть рядом с Саяко-сенсей и приносить пользу, — то Мадара лишит Изуну жизни. То, что при этом он сам умрёт, сомнений не вызывало. Отец не собирался принимать его условия, но вмешалась мать. Она просто и чётко объяснила старшему сыну, что его брат уже мёртв. Распад личности. Маюри была хорошим менталистом, талантами Изуна пошёл в неё, тогда как ни Мадара, ни его отец не разбирались дальше азов. Мадара отказался верить, что Изуна мог умереть вот так. Заблудиться в своём внутреннем мире. Он надавил на то, что брат был отличным менталистом, гением для своего возраста, что он может быть всё ещё жив там. Родители приняли решение и с ним ему пришлось согласиться: Маюри проведет их вместе во внутренний мир Изуны. Она даст им ровно час на поиски. Но если они ничего не найдут — Изуна вернётся к Саяко-сенсей, и Мадара ничего с этим делать не станет. Потому что его брат уже окончательно, бесповоротно мертв. Потому что Изуми не могла даже активировать шаринган. И не смогла бы. Но со временем, возможно, осознала бы себя человеком. Не куноичи, но девочкой, заключённой в мужское тело. Кем-то с ошмётками человеческой души, то, что переродилось бы из того, что осталось от Изуны. Мадара не осознавал, но всё то время, что он внимательно слушал мать, он плакал. Маюри шла на нарушение и готовилась платить за это рассудком. Она удержала бы детей собой, своими умениями, потому что распадающееся сознание разлагает всех, кто войдёт с ним в контакт. Но она была матерью и не хотела терять сразу обоих — последних своих сыновей. Её семья разваливалась, и она готова была рискнуть. Связь между её детьми была невероятно сильна, и шансы у них были. Тогда в распадающемся сознании не было ничего. Только тьма, густая, липкая, затягивающая в свои объятия. Маюри держала мужа и сына за руки, и её воля создавала круг снежно-белого сияния, в котором они могли оставаться живыми. И чудом они появились там, где во тьме некогда сиял костёр. Мадара коснулся его, с подсказки матери напитал своей чакрой, и тот снова вспыхнул, заставляя тьму отступить. Тьма стала чуть менее густой, и они смогли разделиться. Укутаться каждый в свою волю, шагнуть во тьму, зная, куда возвращаться. Но именно Мадара нашёл во мраке чуть-менее-тёмное пятно невдалеке от покрытого льдом озера, и в том пятне нашёл свернувшегося в клубок брата. Тот всё ещё не узнавал его, принимал за один из кошмаров, что всё-таки пришёл за ним, пытался отбиваться — но это был он. Мадара на руках принёс его к костру, укрыл в своём пламени к самому концу отведённого матерью часа. Вывалились все без единой капли чакры, с жёстким истощением, Маюри на грани сумасшествия. Каждый видел там своё, ведь внутренний мир — статичная картинка только когда человек здоров. А если нет, то весь раздробленный на десятки частей пазл сознания позволяет себя интерпретировать наиболее близким и понятным способом того, что и кто там будет. И в этом соприкосновении сознание того, кто рискнул войти, разрушается. Мадаре повезло — они были действительно близки, потому он смог передать немного себя — Изуне. Вытащить из-под бледно светящихся осколков льда отото, вбухать кусок себя в его душу. Маюри не объяснила это, Мадара так и не узнал, поняла ли это мать. И лишь спустя годы Изуна сам пояснил, что в тот раз Мадара оставил в том костре не чакру, но немного собственного сознания, душевного тепла, человеческих возможностей. Так не делают, никогда. И уж тем более не делают потом того, что делал Мадара — приходил каждый день уже сам и вкладывал, кропотливо, кирпичик за кирпичиком, оставляя в этом костре всю силу своей человеческой души. У него не было никого, дороже брата. И «он» — это в равной степени они оба. Родители умерли через полгода. Сперва мать, потом и отец. А они остались. И вот брат опять едва не погиб. Остался только костёр, только то, что вложил тогда Мадара в брата. И если бы Изуна тогда не справился, тень не защитила бы, не выжег бы закладку, не призвал бы свою волю, чтобы победить страхи… Одна маска ничем не лучше другой. Хотя, скорее всего, маска вернулась бы та же. И как тогда он каждый день приходил в душу безумного, но чудовищными темпами учащегося скрывать своё безумие брата — за две недели Изуна тогда научился скрывать, во что его превратило это испытание, — так и сейчас он стоял у стены, чувствовал всё, что чувствовал здесь Изуна, и вёл младшего во тьму, чтобы пройти по тропе из лунного света и закрыть того собой от каждого страха. Создавать — кропотливо, из песчинок кирпичики, из капели раствор, и складывать. Медленно, постепенно, давая песчинкам накопиться до следующего кирпичика. Проверяя, что новое не появилось, что разрушало бы, счищая плети жадных, чёрных жил. Показывая самому Изуне, как в костре его внутреннего мира отражаются огоньки в форме двухвостого кота из его мира. Как они — та связь, что есть всегда. Давая опору за спиной и искорку тепла, на которые Изуна может опереться. Опереться и пойти вперёд. Отото сильный, не надо делать за него. Надо — подстраховать, помочь и не давать забывать, зачем вообще нужны старшие братья. И ни в коем разе не показывать, как до ужаса страшно видеть Изуми. Бояться не найти Изуну. И ещё страшнее от того, что брат продолжал использовать эту маску. Но сейчас он стоял перед стеной, касался её, и от места соприкосновения тьма отступала, кладка медленно выравнивалась, закрывались трещины. Изуна несколько торопился — хотел успеть как можно больше до новой встречи с Сенджу. Он напитывал своей силой и волей не участок — всю стену разом, тонким, поверхностным слоем. Да, такая защита хрупка, но если творить мощную — в остальных местах тьма и дальше будет рваться. А эта — простоит, если не рушить её снаружи. Мадара наблюдал, почти не ловя, что именно делает Изуна. Его переломанный брат. Два плена, насилие и ужас от Сенджу, вечные войны, похороны трёх братьев, предательство друзей, связь со врагом, вся грязь клановой разведки, которую самому Мадаре хотелось банально залить огнём, и чтоб полыхало, не оставив пепла. Изуна не заслужил всего этого. И когда-то в детстве он пел совершенно другие песни. Больнее всего то, что он их не помнит. Вот колыбельную собственного сочинения — ту, на которую кладёт допросные гендзюцу — мурлычет по любому поводу, пополам с историческими и любовными классическими балладами, а то тёплое и весёлое, что пел ребёнком — так и не вспомнил. Но он по-прежнему жил. Улыбался, мурлыкал и лез под руку, нежно обожал девочек клановой разведки, рисовал особо запомнившиеся моменты и был рядом. Они оба сделают всё, чтобы жить и дальше. Хорошо, наверное, что Изуна сам принёс бумаги и сам захотел мира, пусть и ради него, Мадары. Это всё равно шаг вперёд, шаг над собой — и значит, всё идёт вперёд. Странно и страшно, что для этого Изуну ещё раз почти сломали, но если брату станет хоть чуть-чуть лучше, уверенней. Мадара вздыхает и отходит от стены, усаживается у костра — погреться немного, побыть рядом — в чужом, родном, почти своём мире. А как они выйдут — сядут разрабатывать десяток планов на каждую подлость. Придумывать, куда девать отряд Изуны и иных недовольных. Как убеждать сопротивляющихся. И достать собственные схемы деревни, которые он начал чертить ещё мальчишкой, не называвшим фамилии. Изуна работает над стеной долго, вкладывая в защиту своей души все силы, всю чакру. Всё равно творить техники сегодня не придётся. Только думать, писать, валяться в обнимку и отдыхать. А завтра всё повторится. Но только это защитит его — не от Сенджу даже, от себя самого. А потом, как будет стена, они будут за неё ходить. Так же, как возводили. Чуть-чуть, разбирая и разоружая страхи. От тьмы в душе не избавиться никому, но со временем она перестанет быть волной, накрывающей с головой, а останется глухой полночью, предостережением и сомнением, позволяющим больше ценить свет, костра, дня и жизни. Благо, Мадара никогда не требовал убивать в себе Изуми, хрупкую девушку, как Акеми, любящую камелии и язык икебаны, готовую занять его место и позволяющую рядиться в шелка. Маска не только скроет его самого, но и защитит. Она никого не боится, но знает то же, что и он, она справится и с переговорами, и со всем прочим. Она поможет собраться обратно. И до тех пор, пока Изуми остаётся маской или частью его самого, она нужна и важна. Главное, чтоб она не допустила возникновения самосознания, ведь это будет целая личность и сумасшествие. Ка-сан учила его, как с этим справляться. Он сильный менталист, и у него должно всё получиться. Через пару дней Мадаре как всегда приходит неанонимная почта. Бытовуха и мелочи, что регулярно доставляют из собравшего в соседнем городе почтового ящика. Интуиция трубит пойти, посмотреть и Изуна слушается. Среди мелких заказов, предложений и просто писем — от угроз до любовных записок, над которыми братья сначала смеялись, а после стали жечь — необычный листок, вроде и бумага — но не такая, как прочие. Изуна узнаёт — на таких пишет письма брату Хаширама. Мадара уже тянется сжечь лист, заставить его распасться пеплом прямо в руках, но Изуна дергает его за рукав. — Зачем, нии-сан? — Предлагаешь написать развернутое «почему нет»? — вопросительно поднимает бровь Мадара. После всего… Неужели Хаширама думал, что согласятся? Не продолжать круг мести — это одно, а мир… Не теперь, когда он узнал, насколько на волосок от смерти прошёлся его брат. — Так почему нет? — спрашивает Изуна брата. Сенджу был готов отдать жизнь за этот мир, Сенджу нужен брату, Изуна вот даже старый отцовский договор, не раз им самим доработанный, подготовил. Там, конечно, ещё обсуждать и обсуждать — но брат же так хотел мира, а Изуне не сложно. Совсем не сложно. Изуна понимал, чем кончится вся эта история, начавшаяся больше года назад, когда они с братом практически случайно сумели пленить Тобираму. Не сказать, чтобы он был этому рад — но он знал, что дело кончится или этим, или оставленным потомкам договором. Судьбы отца Изуна брату не хотел, никогда не хотел. И теперь, посмотрев на то, как присутствие брата очеловечивает даже Хашираму, и как сам брат был готов пожертвовать этим ради него самого, Изуна не мог снова искать аргументы против. Так будет лучше всем, у него будет возможность видеть Тобираму, а может быть и даже наладить с ним контакт, брат будет счастлив исполнению мечты, а что нелюдь-Хаширама будет маячить рядом — так это ничего. Изуна справится и с этим. Ведь он не одинок. Мадара основательно задумывается. Обычно это он выслушивает аргументы против, а теперь сам составляет. Но согласиться он не может. — Потому что мы справимся без этого мира? Потому что он нам на самом деле не нужен, а после сделанного доверять Сенджу не сможем? Потому что я сам не знаю, что мне помешало недавно встать и убить их за сделанное? — Брат, ты вот кого сейчас убеждаешь, меня или себя? — с ноткой усталости в голосе спрашивает Изуна. — А что толкнуло тебя тогда запретить убивать Тобираму, что помешало им убить меня, убить тебя, зачем я не дал убить себя Хашираме? Хватит. Ты же всегда хотел мира, доверял Хашираме… В конце концов, он нужен тебе. — А тебе? Ты хоть представляешь, что они будут рядом, всегда. В одной деревне? — а на меньшее Хаширама не согласится. Только деревня, стена, ворота, круглое здание администрации и со скалы — следить за всем. Хаширама… — А я справлюсь. Ведь у меня есть ты, есть дела, есть Акеми… Тобирама будет неподалёку, опять же. Может быть, мне даже удастся наладить с ним отношения, — Изуна улыбается мечтательно. — Забор к забору с теми, кто убивал друзей, кто создавал яды и подговаривал предателей, — тяжело вздыхает Мадара. Он не раз думал на эти темы. Сидел ночами, и перебирал в голове: этот свиток «Убитые», этот «Предатели», этот «Похороны». И всё это дело рук не Хаширамы, но его клана. Не исконная непереносимость и невозможность жизни вместе полярного волка и тропической колибри, а результат многолетней войны и кровной мести. — Изуна, вы же с Акеми так не хотели этого. О, конечно, Мадара знал, с кем младший братик составляет свои длинные, вдумчивые опровержения. Они были верны, у Изуны был друг, лучший и самый близкий, и оставалось только принять. — Да, мы не хотели, — согласно кивает тот. — Но настоящая причина… Настоящая причина всегда была в одном. В том, что Сенджу не станут соблюдать договор. Хаширама слишком нечитаем, кто знает, не солжёт ли он, не начнёт ли выворачивать договор в пользу своего клана, стремиться не заключить мир, но подчинить и подавить наш клан под видом союза равных. Но теперь… Я видел его. Тебе он не солжёт, а значит, я напрасно опасался. А чем заставить клан принять мир, я найду. Замкнутый круг мести актуален для всех, но ты же не припоминаешь Тобираме, кто вручил яд предателю, отравившему наших младших братьев, а Хаширама не припоминает тебе, кто пленил и кто казнил одного из его младших. А вот с точки зрения политики и экономики… Впрочем, не хочу быть голословным. Подождёшь, пока я принесу документы? — Давай, — кивает Мадара. Он видел это не раз. Другое дело, что это были выкладки Хаширамы. Тот всего единожды прислал немного корявую, но чудовищную в своей откровенности подборку наблюдений за Сенджу, Учихами и окружающим миром. Такую пугающую, что показывать младшему брату Мадара её не стал. Обычные предложения мира содержали едва ли десятую долю этого, и в этом был весь Хаширама. Дать всю информацию, но лишь раз. И знать, что о ней помнят, и держать это в голове, продолжая напоминать в письмах, зачем этот мир ему. Да и сам Мадара не был беспомощным главой клана. Он был разумным человеком, не отягощённым ощущением собственной непогрешимости, потому и не сомневался — Изуна мог увидеть что-то новое, ему недоступное. Изуна ушёл, после вернулся с горой свитков, сперва вручил брату один, самый толстый. Почерк отца, почерк Изуны, почерк Акеми, пометки, ссылки — но шаринганом воспринимается легко, связно. Мирный договор меж Сенджу и Учиха, пометки красным недоработанных частей, горы приложений и обоснований, заботливо обновлявшихся. И в обоснованиях, что подсовывал ему, выбирая из горы свитков Изуна — та же картина, даже более полная — кланы Огня, гражданские, взаимосвязи, активность других стран. То, куда ведёт их эта вражда. Выгоды союза — и рядом же, алыми чернилами, способы предать доверие и обернуть союз равных — вассалитетом. Титаническая работа, которой много-много лет, которая просто тихо велась и ждала того дня, когда будет нужна. — Я боялся, что умру, а ты согласишься на мир, — тихо озвучивает Изуна, — и хотел, чтобы даже в таком случае всё это знание, вся картина не прошла мимо тебя. Чтобы тебя никто не сумел обмануть, а наш клан не стал бы младшей ветвью Сенджу. Мадара откладывает свитки и сгребает брата в объятия. Изуна не хотел этого мира, никогда. Но готовился, всерьёз готовился, и только ради того, чтоб после его смерти это стало безболезненной реальностью. — Глупый младший брат. Если тебя не станет, я сколько-то продержусь, но после всё покатится под откос. Связи. Да, там был Хаширама, во внутреннем мире самого Мадары. Но любой лес потонет во тьме, если её не будут разгонять огоньки игривого огненно-воздушного духа. Потому что вместе с Изуной умрёт и всё то, что Мадара когда-то отдал брату, чтобы помочь тому выжить. Изуна обнимает брата, утыкается лицом в плечо. Ему всегда было немного стыдно за это. За то, что давно мог бы подарить брату столь желанный мир — но не хотел, слишком опасался, что он проморгает — а брата обманут. Пусть сделать это мог только Хаширама — но вот в нём-то Изуна всегда и сомневался. А теперь больше не мог. Теперь видел. Что Хаширама сумел бы обмануть брата, но не смог бы заставить себя это сделать. Это на самом деле страшно: осознавать свою хрупкость и уязвимость — и знать, что от тебя прямо зависит жизнь брата. И тем сильнее уверенность в том, что они дооткладывались. Сейчас клубок связей, сковавший всех четверых — его самого, Мадару, Хашираму, Тобираму — стянулся так, что они просто не смогут сражаться дальше, не ломая себя. А значит, придётся принять этот мир и сделать всё, чтобы столбцы красных чернил остались просто надписями на бумаге. — Изуна, это, конечно, всё хорошо, — чуть ведёт плечом, чтобы брату было удобнее, Мадара, — но надо переделать. На удивлённый взгляд Изуны улыбается одними глазами. Работать, отото, работать. Ты надеялся так просто сбежать? — Во всём этом не учтён очевидный фактор второго мангекью. И всё придётся переделать сначала с учётом этого, потом с правками от Сенджу. А чтобы последнее было возможно, — тяжело вздыхает и целует брата в макушку, — рассказывай, как ты планируешь работать с Сенджу с теми ошмётками вместо стены. — Переделаем, — хмыкает Изуна, все эти бумаги не раз и не два переписывались, сначала после отца с поправкой на мангекью, потом — при каждой серьёзной политической перестановке. Да и что у Сенджу наверняка есть своё мнение — тоже вполне очевидно. Всё это нужно было для того, чтобы брату было от чего отталкиваться. — А работать — легко. Того, что есть сейчас, вполне хватит для работы. Сжав Изуну напоследок, Мадара делает шаг назад, отпуская брата. — Так ты думаешь, что мне стоит принять это предложение, отото? Мадара спрашивает серьёзно, потому что слишком хрупка эта мечта. Он хранит её с детства, не трогая, не вспоминая, потому что больно, если она рассыпется под ударами внешнего мира. Потому что она не о забор в забор и с Хаширамой соседушками, а о младшем брате, которого больше не тронут, об обеспеченности и готовности, о хорошей защите, совместном противостоянии и уверенности, которой никогда не было у них по отдельности. Нечто совершенно новое, нигде и никогда раньше не встречавшееся. Они не смогли бы это поодиночке. Но брат, который сам… глупый брат, который думал умереть. — До того, чтоб там было что принимать — ещё работать и работать, — серьёзно отзывается Изуна. — Разве что предложение переговоров. И вот его — да, стоит принять. И превращать вот эти залежи — и готов поспорить, у Тобирамы такая же заначка, разве что менее информативная, у них от разведки одно название — в актуальный мирный договор, который будет соблюдаться и нами, и нашими потомками. Вместе мы сможем, брат. Вечером Мадара впервые за долгое время складывает печати. Собака, Свинья, Птица, Обезьяна, Овца. В хлопке паразитного выброса чакры появляется величественная птица, оглядывает Учиху и тяжело вздыхает. Нет никого, кого Мадара считал бы для себя близким, кто не заметил бы всего того, что накручено между ним и Сенджу. И очередное послание, очередной отказ. Молча птица протянула лапу, на которую Учиха привязал прощание. Ежегодное дефиле можно считать начатым. Вот чего сокол не ожидал, так это того, что едва открыв послание, Сенджу Хаширама набросится на него с объятиями. Вырваться удалось с большим трудом, оставив в лапах Сенджу охапку перьев и разукрасив главу вражеского клана глубокими ранами. Мадара не ждал возвращения призыва, особенно почувствовав, как тот ушёл обратным призывом. Сокол прилетел сам, потрёпанный, как после игр со всем помётом Акихико разом. — Что-то случилось? — удивился Мадара Сокол молча погладил его крылом по растрёпанной шевелюре, сочувственно курлыкнул и ушёл обратно. — И что это было? — ошарашенно потрогал волосы Мадара. Что за обострение нежности и нехватки обнимашек? — Могу только предположить, что его впечатлила реакция Хаширамы на твой ответ, — фыркает Изуна. — И твой призыв выражает тебе вселенское сочувствие в связи с тем, что тебе с ним ещё общаться. Птица выглядела потрёпанной, но не раненой, значит, вряд ли призыв пытались убить. А вот неумеренное выражение радости… — Не буду калечить птичку ещё больше расспросами, — чешет волосы Мадара, — кажется, это было ответное «да», возможно, воплем. Ждём теперь их ход. Раз мира просили Сенджу, Учихи посмотрят, что они предложат дальше.***
Согласование встречи двух глав кланов для мирных переговоров было той ещё задачей. Сложной, трудоёмкой и долгой. И легла она по большей части на Изуну, как на штатного дипломата. Потому тот уехал в столицу, в давно организованное логово, защищенное, тайное, укреплённое, сидел там, обложившись бумагами, с Акеми под боком, и гонял нещадно призыв, и к брату, и к Сенджу. В клане же творился бедлам. Пожар, потоп и изредка в редких личных приписках Мадара просился к младшему брату, потому что держать оборону сил почти не оставалось. И если ряд трудностей был ожидаем, то очередной пик «женить Мадару-доно» вгонял того в состояние, близкое к освоению беспечатного шуншина. Потому что на планах, включающих «пять детишек, как у Таджимы было», старшего из Учиху Кьёдай выключало. Как у Таджимы — это похороны всех сыновей, необходимость тело одного из них после пыток продать по-настоящему в бордель и выживший сын, расцепляющий труп из объятий врага. Что было особенно обидно, старая Норико-баа, из которой уже песок сыпался, но пост передавать никому не собиравшаяся, не видела в судьбе сына ничего поразительного — примерно так было у её мужа, у её сына, и она не видела ни единой причины, по которой это столь не нравилось её внуку. Она понимала его чувства, предлагала девушек ничуть не хуже его матери, что были бы готовы принять и его характер, и его привычки, и вообще, как мать в своё время, сделать всё самим при минимальном участии супруга. Мадара уже давно не пытался объяснить ей, что просто не подпустит никого, кому не доверяет, ну как брату. Да, Норико-баа, и брату в таком плане тоже. Нет, это не крест, нет, мужик другой нравится… Да хватит ржать, Норико-баа-сама! И она любила внука, и внук её, поэтому война пока продолжалась позиционная, под деланное сочувствие Изуны, скрывающегося от Акеми. Самое обидное, тот аргумент, что прямую линию Индры продолжит младший с Акеми, Норико-сама не принимала, считая, что их надо размножать обоих. Мадара на самом деле подозревал, что не опоили и не женили его по факту пока только потому, что споить его было маловероятно, и потенциальная жена слишком сильно рисковала. Мадара спал очень чутко и на самом деле усни рядом с ним кто чужой — убил бы. Изуна же не то чтоб не хотел жениться — он с радостью взял бы в жены Акеми или одну из высокопоставленных её коллег из клана, но что Акеми, что её коллеги были слишком нужны на своих местах. У Саяко выжили только две ученицы, и они работали слаженной парой. Ученицы Акеми едва-едва прошли мизуагэ, и до статуса таю даже самой перспективной из них ещё не меньше нескольких лет. А обезглавливать собственную разведку в угоду матримониальным планам не готовы были даже самые замшелые ретрограды. Вот и крутились все как могли. Но мир — это не только вскрытие старых проблем, это куча вопросов, требующих стороннего гаранта, это переговоры двух групп шиноби, каждая из которых отягощена паранойей и личной местью. Это сотни метров свитков, пустословия и ругани. Причин и вариантов, торга и перетягиваний одеяла на себя. И все эти метры кто-то должен был писать, читать ответы, снова писать, уточнять, структурировать информацию. Этим Изуна и был занят, припрягая Акеми насколько мог без ущерба её основной работе. В итоге через неделю та сказалась больной и совсем перебралась под бок к Изуне, потому что в одиночку с такими объемами было не справиться никому. И это не говоря уж о той адской работе, что делали оба Совета, продолжая поддерживать два фронта — военный и дипломатический. И не стоило забывать, что всё это делалось на энтузиазме и детских мечтах двух глав кланов. Под конец Изуна чуть ли не впервые появился в столице в настоящем облике, чтобы вести переговоры о присутствии на встрече глав кланов гарантов-гражданских, в качестве которых было решено привлечь гражданских землевладельцев, чьи земли соседствовали с будущей деревней, и посланника даймё, заинтересовавшегося тем, что за шевеления начались меж старыми врагами. Переговоры эти они вели вместе с Тобирамой, и на удивление отлично сработались, легко сойдясь на почве общего недоверия к даймё, и если до вида их, мирно ругающихся над свитком с расчётами, гражданские не верили, что из переговоров выйдет не драка, то теперь они несколько усомнились в гарантиях неудачи любых договоров между Учиха и Сенджу. И, соответственно, взволновались. Даймё в первую очередь, поскольку союз таких кланов мог стать не просто серьёзным игроком в большой политике, но его прямым конкурентом. И вот тогда-то и началась настоящая проверка, будет ли мир между двумя кланами или нет. Потому что для мира следовало противостоять гражданским вместе. Ведь у мира, к сожалению, были не только внутренние причины. И без Мадары Изуна бы не справился. Тот явился в самый узкий момент, одним отсутствием свойственного любому шиноби яки перепугав до полусмерти всех присутствующих. А вопрос стоял о суверенитете и полезности нового образования государству в лице дайме. После этого прекратился спор и начался торг. Эффект вышел тем сильней, что Изуна в стереотипы гражданских об Учиха не вписывался, дипломатичный и улыбчивый, и те, поначалу опасавшиеся Учихи, начали от этого отходить. Явление Мадары мигом напомнило всем, кто такие Учиха. То, что на переговоры они отрядили самого дипломатичного из имеющихся шиноби, не значило, что весь клан состоит из подобных ему. А дальше привычная схема, хороший Изуна и Мадара, тяжёлым взглядом птицы оглядывающий всех присутствующих. И Изуна, следующий любому его жесту. И не следующий, когда Мадара взгляд поворачивал вслед словам Изуны. Или хором действующие братья Учиха. И такие резкие переключения смущали лишь гражданских — представителей Сенджу их глава и его брат выдрессировали наверняка не хуже. И то, что Сенджу поддержали эту игру, что против общего конкурента они выступили единым фронтом, пусть и лишь на переговорах, обнадёживало. Сумели однажды — сумеют и снова. И перевести на регулярную основу тоже сумеют. А вот одна проблема, казавшаяся важной — вопрос, что делать с самыми отмороженными — неожиданно разрешилась проще. Часть из них высказалась за мир, причем в духе «но мы-то знаем, кто настоящий глава клана, Изуна-сама должно быть решил откупиться от Сенджу недостойным братом, тем самым нейтрализовав Хашираму, а с Тобирамой он справится сам, и Учиха подчинят Сенджу, как и должно». Изуна такой фантазии только диву давался, но аккуратно её подогревал. Меньше возражений вслух от тех, кого не убедить словами и делами — меньше соклановцев, которых надо тихо прикопать. Мадара, услышав это, ржал как ненормальный, но был абсолютно доволен. Дурдом Изуны был лакмусовой бумажкой — если уж даже они сами себе оправдание во имя мира придумали, то остальные тем более не подумают возмущаться. Крови напиться всем хватило. Из их калек выжил каждый пятый. А на следующий этап переговоров явился Хаширама, и Изуне представился случай продемонстрировать выдержку. Выдержку маски, правда, но тем не менее. Хотя и приходилось держаться на грани, чтобы бесстрашие маски накладывать на мужское самовосприятие, и не сбиваться в речи. Изуна справился и был крайне собой доволен: всё-таки не переоценил себя, верно просчитал. Тобирама только хмыкнул, а Хаширама, кажется, был даже рад тому, что на его присутствие Изуна не дёргался и не нервничал заметно. Мадара ушёл с середины этого этапа переговоров, очень опасно зашевелились общие соседи, и решено было отправить его. И хорошо, иначе бы тот понял, что всё рушится быстрее, чем он планировал, внутри стена дрожала. Но много медленнее, чем сам Изуна боялся. Компенсировать эту скорость разрушения Изуна мог. А это значило, что даже присутствие Хаширамы не помешает ему чинить свою психику, а не только удерживать от распада. Значит, он не станет преградой для заключения мира, как немного опасался. А со временем, нескоро, но всё же, даже присутствие Хаширамы придётся не компенсировать после его ухода, а просто не бояться. И тогда мир станет реальностью и для него.
