Лёд на конфорке газовой плиты

«Проснись! Проснись!» В его голове неким эхом пронёсся этот неуловимый шёпот. Не было ясно, кто являлся его источником, но голос этот казался таким уютным и родным, что не вызывал ни подозрений, ни страха. Хотелось подчиниться ему, внутри было чёткое ощущение безопасности. И Фубуки подчинился. Где он? Что произошло? Его разум был затуманен. Это была тёплая, но, с другой стороны, тяжёлая, как тучи во время шторма, дымка. Он медленно, нехотя открывал глаза, пытаясь высвободить свою память из этих странных и мнимых оков. Не было даже понятно, откуда они появились. Чувства и переживания смешались внутри крепким алкогольным коктейлем с чётким привкусом коньяка. Терпкий и согревающий, но при этом горький и обжигающий, если подержать его во рту чуть дольше. Это были слишком странные ассоциации для его натуры и возраста. Впрочем, происхождение их оставалось секретом даже для него самого. Всё больше неясностей, всё больше тумана. С осознанием в веки пришла лёгкость, так что он спокойно их разлепил. В глаза ударил больничный свет и… Фубуки увидел пустое, безжизненное лицо любимого. Ах, как же беспардонно мысли вломились в разум! Он всё понял. Он всё помнил. В ужасе от того, что было сделано, Широ отскочил в сторону, отчего упал на холодный больничный пол, но даже не осознал факта падения. По сравнению с тем, что испытал его любимый, эта боль от мимолётного удара — ничто. Не было сил кричать, так что он просто сидел с широко открытым ртом, как будто бы он не мог двигать челюстью. Конечности налились свинцом. Самый страшный его кошмар свершился наяву. И даже сейчас, как в хорошем фильме ужасов, на него смотрели глаза трупа. Мёртвое тело не могло двигать глазами. Но сейчас всё было иначе. Взгляд пробирал дрожью до костей своей безжизненностью. Фубуки казалось — нет, он был уверен — что готов умереть прямо сейчас, лишь бы только не испытывать этого, лишь бы такого никогда не произошло. Чувство вины ударило по голове с такой силой, что это заставило Фубуки сжаться на полу, закрыв больную часть тела руками, будто прячась от кошмара, и с невероятным упорством повторять одно и то же слово в полнейшем бреду: «Прости! Прости! Прости! Прости, прости, прости, прости…» К сожалению, — или счастью? — слезами горю не поможешь. И уж кому, как не Фубуки Широ, знать об этом. А раз так, то нужно исправить ситуацию. Но как? В голове была только одна мысль — бежать. Бежать отсюда со всех ног, не оглядываясь. Он никогда не сможет привести ситуацию к её окончанию, пока стоит прямо в ней, с ножом содеянного в сгорбленной спине. Поэтому он и должен уйти. И Широ покорно встал, пусть и на трясущихся ногах, но дошёл до койки. Вытащил импровизированный кляп изо рта Фууске. Выбросил в близстоящее мусорное ведро обслюнявленный, наверняка царапавший горло, комок упаковочного материала. Последний раз взглянул в эти глаза. Да, сейчас ему так хотелось расцеловать это, всё ещё горячо любимое, лицо, моля о прощении. Но надо ли? В сомнении он осилил лишь нежный поцелуй в лоб, который явно стоил больше, чем всё, что он мог сказать сейчас. Потом он выбежал из палаты, пытаясь на ходу сдержать поток рыданий, что получалось не очень-то хорошо. Только не здесь, не сейчас. Как-то однажды, ему пришла мысль, что слёзы — это яд, скопившийся в душе. И когда кто-то плачет — это значит, что яд выходит, и душа становится здоровее. Фубуки очень хотел в это верить. Кто-то кричал ему вслед: «Фубуки-кун! Постой же!». Но ему было настолько страшно, что он уже не мог воспринимать чей-либо голос.

***

Не было понятно, когда точно это всё началось, когда она всё осознала и почему ситуация не стала получать дальнейшего развития. Но одна вещь была известна и не поддавалась никаким сомнениям — Харуна была влюблена в Фубуки. Из-за собственной неуверенности девушка даже и не думала выставлять свои чувства напоказ. Оправдываясь тем, что они с объектом страсти толком то и по душам не говорят, и взаимодействуют лишь тогда, когда дело касается вопросов о тренировках и схожих вещах, довольствовалась лишь внимательным наблюдением и готовностью помочь если и не в любой, то в большинстве ситуаций, которые могли бы произойти. Конечно, она хотела бы быть ближе — даже простой доверительной беседы наедине ей было бы достаточно — но боялась: таким эфемерным казался этот парень. Один случайный жест, невпопад сказанное слово — и он пропадёт навсегда. Харуна видела Фубуки лёгким и невесомым, и в то же время тяжёлым при контакте и способным затянуть в непроглядный туман, словно облако. Но Отонаши боялась вовсе не тумана. Она боялась облаков, способных им стать. Но могло ли так продолжаться долго? Раз уж поговорить — не вариант в их случае, нужно попытаться сблизиться с человеком другим способом. Но как? Есть множество вариантов, способных помочь узнать кого-либо получше. Но в голове Харуны адекватные идеи почему-то исчезали в бездонной пустоте. Она загорелась безумной идеей — устроить слежку за Широ. Конечно, её товарищи и, в общем-то, общество, окружающее её, осудили бы такой поступок. В этом случае попытка убедить саму себя — лучший способ отмахнуться от совести. Придумывание правил, ограничений, значительно смягчило ситуацию в её глазах. Но ровно до того момента, как пропажи Фубуки Широ не стали обыденным явлением. Что-то было не так, и это понимали многие, кто его знал. Этот человек отнюдь не слыл педантом, но скромнягой, не желающим привлекать внимание, а тем более такими действиями — вполне. И коль уж ты назвала себя его сталкером — ты, очевидно, прекрасно знаешь это. Потому, в этот день, она пошла на крайние меры. Побольше денег на проезд, запасы еды на всякий случай; она даже проиграла у себя в голове несколько сценариев развития событий, чтобы знать, как объяснить ему свои намерения и извиниться. Девушка следила за ним и на улице — специально держась на другом её конце, — и на станции, и даже в самом метро. И вот, её возлюбленный привёл её… в местную больницу. Едва успевая следить за стремительно теряющимся в толпе беловолосым парнем, приходилось бежать со всех ног. Она забеспокоилась, но строить предположения пока не решилась. Стоило ей отвлечься в холле — а «жертвы» и след простыл! И не успела она даже что-либо предположить, как к ней тут же подбежала одна из работников: — Ой, простите! Вы на посещение, я так понимаю? Дело в том, что время посещений наступит только через час, а вы так рано… Может, подождёте немного в холле? Мы даже можем принести чай, если хотите! — Нет, не нужно, спасибо. Дружелюбный тон заставил её напрочь забыть о том, что объект слежки был потерян из виду. Ну, ничего — наверное, нужно просто подождать. Минуты сменяют друг друга недостаточно быстро, предвкушение становится натиском, весь мир вокруг пропадает и сужается до зоны видимости, в которой есть лишь сумка и часы. Но ждущие всегда получают желаемое, даже если это не то, о чём они просили. Тёплый голос объявляет, что сейчас настало время для посещений. Харуна встаёт. Бродит по коридорам, где нет ничего, кроме палат и табличек у их дверей с именами пациентов, которые ни о чём ей не говорят. Бегло оглядывает таблички. И тут она останавливается, не дойдя и до середины — одно имя кажется ей знакомым. «Сузуно Фууске». И тут виновник торжества выбегает из этой палаты. Выбегает так быстро, как только может, на ходу пытаясь сдерживать всхлипывания. Казалось, что в этот момент Фубуки видел лишь выход из больницы, ничего более. Оклика Отонаши он даже не заметил, для него не существовало реальности. Страшные предположения, которых никогда не было, роились в голове девушки стаей мушек. Назойливых, с болезненными укусами. Тревога, родившаяся где-то вверху живота, поднималась выше, к голове, к мозгу. Харуна распахнула дверь с такой пугающе поражённой резкостью, словно тот был ящиком Пандоры. Она определённо видела лицо пациента. Как тут не запомнить — ведь с приходом в команду ребят, ранее представлявших команду академии «Элия», а теперь изменившихся в очень дружелюбную сторону, в Молнии Японии принимали чуть ли не как старых друзей с общими воспоминаниями. Сузуно Фууске, конечно, не был в числе перешедших к ним, но и его эффектное появление как капитана Алмазной пыли, а позже и важной персоны Хаоса, помнили все. И вот, он, — гордый и неприступный, с умными глазами, каким Харуна его помнила, — лежит на койке, измазанной тошнотворным алым цветом с какими-то коричневыми и ярко-жёлтыми пятнами, с абсолютно пустым взглядом и слюной, в три ручья обливающей нижнюю часть лица. Словно умирающий человек, которого никто не успел спасти, который бился в агонии посреди тихого района лицом в холодной осенней грязи. Обычно, люди проходят мимо таких, ссылаясь на пьянство, и лишь единицы удосуживаются хотя бы проверить пульс. И она ощущала себя где-то на грани, посреди мира кошмаров и мира за дверью палаты, где про это ещё никто не знает, и все живут мирной жизнью. Кот Шрёдингера — не узнаешь жив он или мёртв, пока не откроешь коробку. Вот так и тут. И девушка закрыла двери, не сдерживая то ли саркастичный, то ли истерический, то ли содержащий нотки и той и другой эмоции, смешок. И вернулась обратно. Вернувшись в холл, она заметила ещё одно знакомое лицо. Нагумо Харуя. Однозначно, близкий друг потерпевшего. И как, как она должна была поступить? В этот раз Отонаши Харуна не боялась говорить с малознакомыми людьми, кем бы они ни были. — О, привет. Ты ведь Нагумо Харуя, да? Ты, наверное, не помнишь меня, но не важно. Я только что из палаты твоего друга. Ты уже видел?.. Она опустила голову, в знак какого-то сожаления. Глаза парня распахнулись, а ресницы, словно крылья экзотической бабочки, легко и быстро соприкоснулись несколько раз. — Видел что? Ответ был дан натянутым голосом: — Не видел? Ну, так иди, посмотри!.. Недоумевая, Нагумо послушался её. Сценарий повторяется — всё также. Изменилось лишь действующее лицо. Коридор, таблички, нужное имя. Парень открывает дверь. Мгновение стоит в недоумении. Давящее молчание длится будто бы вечность. И дверь вновь закрывается со звучным хлопком.