Родиться — не приговор

      Несомненно, новый год — один из самых ярких праздников, его размашисто празднует вся страна: гирлянды на каждом доме, ели по всему городу, ребятня, играющая в снежки. Он не обходит стороной никого, но не для всех это действительно радостное событие. Рикки недавно отпраздновал своё пятнадцатилетие, которое прошло, как и последние несколько лет — две семьи, ставшей одной, собрались вместе и начинали застолье. Марина, Света и Надежда Егоровна натужно выдавливали из себя улыбку и ушли самыми первыми. Анастасия была, казалось, единственной женщиной, кто искренне и светло относился к мальчику, обходительно спрашивая о том, как он себя чувствует. Все мужчины, в свою очередь, с громким хохотом и бурным обсуждением «мужских дел», рьяно праздновали и подбадривали кукушонка. Изначально Пётр Иванович тихо сидел и не подавал виду, боясь, что радость на данном мероприятии будет воспринята негативно его женой, но, найдя поддержку в лице Виталия Евгеньевича, он дал волю чувствам и спустя несколько лет наконец стал добр по отношению к приёмному сыну.       Недавнее бурное застолье не дало забыть, что приближается ещё один крупный праздник. По телевизору вовсю крутили рекламу Кока-Колы, отовсюду слышались звуки саней и «Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит». В тёплом и уютном доме, где собрались родственники, царила невероятно дружественная и завораживающая атмосфера. Несмотря на своё воспитание, Анастасия не отказалась от гирлянд и прочих игрушек, от которых раньше отмахивалась. Четырнадцать рук украшали гостиную, и кто-то периодически отбегал, шушукаясь за стеной. Не было лишь одного члена этой семьи — Светы. Она забыла доделать подарок для самого близкого человека, поэтому удалилась в свой дом добавлять деталей и упаковывать его.       — Дорогая, возможно, мне стоить повесить звезду на ёлку? — обходительно спросил Виталий Евгеньевич, приобняв за талию свою жену, стоящую на высоком табурете.       — Я, извини меня, по-твоему слабая? Не смогу разобраться с такой простой задачей? Не с той связался! — ловко спрыгнув, съязвила Анастасия. — В этом доме женские руки занимают не последнее место.       Она была сильной женщиной по характеру и не боялась этого показывать. Такие в двадцатом веке выходили на митинги и боролись за женские права, а сейчас она держит в ежовых рукавицах всех мужчин в семье, успевая поглядывать за дамами. В своё время она действительно нагляделась на дам. Её бурная молодость, напрочь противоречащая воспитанию и нынешнему поведению, навсегда останется ярким и насыщенным отпечатком в её памяти. Перебрасывая мишуру с двери на дверь, Рикки и Стас посматривали в сторону родителей и неловко усмехались. Марина, Надежда и Пётр трудились на кухне. Слуги были отпущены, поэтому семьи самостоятельно готовили себе праздничный стол.       Закончив с декорациями, парни поспешили на кухню, чтобы стащить что-нибудь вкусное и направиться к Стасу в комнату. Из готового были салаты и полбутылки глинтвейна, которые они ловко подхватили. Родители не запрещали им, ведь «ну по праздникам можно!». Они разложили съестное на кровати, разлили напиток по кружкам и наконец расслабились. Стоило им закончить приготовления, Стас помутнел и потупил глаза, направив взгляд в угол. Рикки это заметил и, положив руку на плечо друга, спросил, всё ли в порядке. Лицо юноши было наполнено некой скорбью, будто он вспоминал что-то трагичное, ранящее насквозь. Кукушонок чувствовал это.       — Ты можешь рассказать мне обо всём, эй, — неловко начал он. — Что случилось?       Стас вздохнул:       — Помнишь, мы полгода назад впервые ездили в торговый центр? Потом мы зашли в ресторан и… тот официант, помнишь? — он перевёл взгляд на Рикки, а глаза заблестели, руки тряслись, дыхание участилось.       — Помню, да. Мне тогда как раз показалось, что что-то не так, но ты отмахнулся.       — Я знал его. Когда-то в далёком уютном прошлом. Это одна из тех историй, которые рассказывают в самый особенный момент самому особо человеку, — он напряжённо вздохнул и сделал большой глоток. — Многие люди знают меня как доброго весёлого парня, живущего душа в душу со своей женой. Кто-то, с кем я знаком давно, знают о том, каким гадким ребёнком я был. Но самое туманное время моей жизни, наверное, мои четырнадцать-пятнадцать лет. Тогда у нас в семьей были проблемы с деньгами, из-за чего Анастасия была постоянно подавленной, Виталий настолько на нервах, что даже поднимал на меня руку несколько раз. Я не виню их, тогда тоже не держал зла, но это оставило небольшой отпечаток. Знаешь, мне было так одиноко тогда. Дом, в котором всегда царили любовь и поддержка, внезапно стал каким-то… чужим? — Стас сделал ещё один большой глоток и резко вытер рот рукой. Его голос начинал дрожать. — Боже, кому я это рассказываю? Из всех людей, кого я знал, ты второй, кто действительно знает, что такое «чужой дом». Первый, как ты понимаешь, был тот парень. Слава. Я никогда не встречал более сломанного человека. Он был необычаен в своей разбитости, обворожителен в своей боли.       Парень перевёл взгляд на своего собеседника. Тот с глубоким интересом слушал и обдумывал каждое его слово, но ему было сложно понять, что чувствует Стас.       — Мне так нужна была поддержка. Как-то раз я снова сбежал из дома, если это можно так сказать. Сидел в том торговом центре, шатался от угла к углу, от магазина к магазину. Слава в то время проводил там время со своей компанией. Я часто их видел, но никак решался подойти. Однажды он был один, подошёл ко мне на парковке, стрельнул сигарету, завязался разговор, — он замолчал на несколько секунд, вглядываясь в глаза Рикки, — да, был такой момент в моей биографии, чего ты так удивляешься. Слава тогда был не совсем трезв, поэтому он безостановочно о чём-то говорил, а я был и не против. Его истории были по-настоящему интересные и смешные. Одна сигарета, две, три — и вот мы уже идём за новой пачкой, которую купил он по своему паспорту, но за мои деньги. Было весело в тот день. С тех пор я стал приезжать туда намного чаще, но никогда не подходил к нему, если он был в компании, да и сам Слава проскакивал мимо. Поначалу меня это злило, очень сильно. Я и сам делал вид, что не замечаю его, мы лишь изредка пересекались взглядами, а потом он говорил ребятам, что уходит домой, и шёл ко мне. Потом это переросло в нечто большее. Когда он был с кем-то, я язвительно проходил, украдкой касаясь его, подмигивая, показывая язык издалека. И он начал делать так же. Это продолжалось достаточно долго. Наши личные встречи были спокойны, без приключений, мы просто разговаривали, но стоило нам разойтись, происходило что-то действительно странное.       В канун нового года он позвал меня в гости, мол, «чего мы только тут видимся, не общаемся в другое время, к тому же?». Я был не против, совсем не против. Мы обменялись номерами. Тридцать первого декабря он позвонил мне и позвал к себе. Время было позднее, родители бы меня точно не отпустили, мне было всего четырнадцать. Но что-то внутри меня кричало «беги!». Я знал, что так нельзя, что я был воспитан не так, что я ужасно поступаю с родителями, но мне хотелось прибежать к нему. Оставив записку родителям и украдкой сбежав, я сел на последний городской автобус и, преисполненный чувств, ехал, предвкушая первую нашу встречу вне торгового центра. Я добрался до дома Славы только часам к одиннадцати, родители весь телефон мне обзвонили, трубку, конечно же, им никто не поднял. Он встретил меня у подъезда в грязных спортивках и мятой толстовке. Когда мы поднялись до квартиры, он сказал: «Ты это, тут постой, у меня там пацаны просто, я вынесу чего, мы тут посидим, а то эти орут». Он принёс половину тарелки оливье и бутылку глинтвейна. Мы выпили её залпом, целовались на подоконнике, к салату так никто не притронулся. Не буду рассказывать все подробности той ночи, скажу лишь, что пацанов своих он выгнал, а заснули мы в одной кровати. Я прожил у него около недели. Мы просто безостановочно пили и курили, выходили из дома лишь вечером в ларёк, чтобы меня полиция не нашла. Он говорил, что его диетолог одиночество прописал ему такую диету.       Слава был на четыре года старше меня, но казалось, что на целую жизнь. Он знал всё, абсолютно всё, устал от этой жизни настолько, что перестал вести её нормально, поэтому и сидит в своей каморке. Честно признаться, я и до него замечал, что мне нравятся парни, но он был первый, в кого я влюбился. Ни одна девушка не была так хороша в постели, никто другой не понимал меня так хорошо, как Слава. С ним я чувствовал себя безопасно, мы говорили сутки напролёт. Эта чудесная неделя должна была рано или поздно закончиться, я вернулся домой. Естественно, за такой перформанс я был сильно наказан. Школа, дом, школа, дома, шаг влево, шаг вправо — расстрел. Мне было ужасно плохо без Славы. Мы списывались, созванивались, но недостаточно часто. Целыми днями мысли о нём заполняли мою голову.       Стас закончил разговаривать и перевёл взгляд с угла комнаты на Рикки, который с неподдельным интересом разглядывал его. Это точно не то, что он ожидал услышать от своего старшего товарища. Такое чувство, что в нём говорил кто-то другой, не тот, кого он знал. Юноша привстал и подошёл к окну. Его ноги шатались, но он мог ещё стоять. Внезапно он закрыл лицо руками. Казалось, воспоминания многолетней давности до сих пор приносили ему кучу боли. Он не ревел, но мышцы лица были напряжены, а в горле стоял твёрдый ком, наполненный чувствами, подавленными, но не забытыми.       — Через несколько месяцев мне всё же разрешили начать выходить из дома ненадолго, — развернувшись и присев на подоконник, продолжил он. Будто ему нужно было собраться с силами, чтобы продолжить рассказ. — Конечно, в торговый центр я всё ещё не мог ездить. Я вызванивал и выпрашивал Стаса приехать ко мне. Он обещал, каждую неделю говорил, что на днях найдёт время для меня, он обещал, обещал! Его всё не было. То работа, то дела, то понос, то золотуха. Я всё надеялся, что он хотел сделать мне сюрприз — неожиданно приехать, поэтому я часто просто сидел на остановке. Но разбитые надежды резали душу холодом, приходом нового автобуса, он снова без него, я снова без него. Мне это надоело, мы постоянно ссорились, я рвал и метал, кричал и ревел, ломал вещи в доме, выбегал в лес. Но я никак не мог это прекратить. Каждый раз мне казалось, что вот-вот мы увидимся, всё будет хорошо, он выполнит свои обещания: дождётся моего совершеннолетия, и мы будем жить вместе. Я действительно этого хотел, по-настоящему верил.       Так продолжалось до осени. Понимаешь, мы прожили неделю вместе, а потом не виделись девять месяцев, в течение которых я прожёг ему все мозги. Учился я хорошо, родители успокоились, начали снова отпускать меня в город. Я никогда в своей жизни так не бегал. Ноги были невесомы, я отрывался от земли и летел, ветер бил мне в лицо, сердце загоралось. Он целовался на парковке с какой-то девушкой. Как оказалось позднее, это была его невеста. Каждый сантиметр моего тела будто облили серной кислотой, мне хотелось лишь выть от боли. Тогда жизнь в моей голове кончилось. Всё. Больше ничего нет. Я потерял абсолютно всё. Так я думал тогда, да. Мне было нечего терять, я подошёл стрельнуть сигарету. Он протянул мне чёрный ротманс, погладил по голове и сказал лишь «Давно не виделись, малой».       Мы всё равно продолжали созваниваться, списываться, видеться. Но только не в торговом центре, а у него дома, они с невестой жили отдельно. Мы спали. Каждый раз. Я приезжал к нему сказать, что всё кончено, что у меня нет сил терпеть такое отношение. Вроде, в моей голове были здравые мысли о том, что он лишь использует меня, но его нежность и ласка, когда мы были наедине, вскружили голову. Потом он начал всё чаще игнорировать и пропадать. На новый год он приехал, подложил мне открытку под дверь и уехал. Я видел его силуэт, удаляющийся в метели.       «Мне даже курить не хочется, вместе с птицами вдохну этот дым одиночества. Работа без перебоев, но мои трещины в стенах, увы, не спрячут обои. И мне не важно, сколько дней прошло бы или недель, но я не забуду как в подъезде вместе пили глинтвейн. Ты самый яркий фонарь темной ночью и в пустыне для меня как самый чистый источник. И я скажу: «У меня все в порядке», я подарю тебе на день рождения бумажный кораблик. Твои глаза от радости так ярко горят, и мы, поднимаясь на борт, объявим: поднять якоря. Затем уплывем, к одиноким берегам, и всё, что я хотел сказать, я в этом тексте передал. Даже если мы не сможем и осядем на мели, я умоляю, не покинь и всё, что будет, раздели со мной».       Мы продолжали общаться в таком темпе ещё около полугода: кричали друг на друга, я слушал про его невесту, приезжал, чтобы расстаться, но бросался в его объятия, будто завтра его не станет. Не знаю, зачем он продолжал держать меня рядом с собой, причинять так много боли. Слава понимал, что ничего хорошего для меня не делал, но почему-то не отпускал. На мой день рождения он положил бумажный кораблик мне под дверь. С тех пор он сменил номер, не появлялся в торговом центре. Я искал его, много месяцев, даже не побоялся подойти к его друзьям, но никто ничего не знал. Будто он просто испарился. Спустя пару лет после расставания моя боль начала утихать, тогда у меня уже была Света, я понял, что он на самом деле просто сломанный и разбитый кем-то другим. Ему, может быть, нравилось причинять боль другим. Взять только его друзей — места себе не находили, когда он пропал. Кольца на нём не было, когда мы видели его с тобой полгода назад. Не женился, значит. Или развёлся. Ничего удивительного. Такой человек никогда не сможет в нормальные отношения.       Стас закончил свой рассказ и лёг на кровать в позе солдата, закрыв глаза. Рикки положил свою руку на его, и она просто смотрели друг другу в глаза. Было видно, что юношу истощила эта речь. Он будто снова прочувствовал всё то колкое время, все те ранящие ощущения, что испытывал, будучи подростком. Кукушонок понимал, что сейчас лучше просто помолчать. Он аккуратно лёг рядом, не отпуская руку и положив голову на грудь. Тишина не была неловкой. Что-то чувственное витало в комнате. Такое действительное можно рассказать не каждому. Насколько должен быть близким и родным человек, ради которого можно открыть самую воспалённую, не до конца зажившую часть души? Где-то внутри Стаса ещё осталась та нерастраченная нежность, которая оседала внутри, сжимая каждый его орган, затуманивала рассудок, заставляя погружаться умом и чувствами в то состояние.       В комнату зашёл Виталий, шатаясь. На нём не было лица. Парни поначалу не обратили внимания, но через какое-то время, выйдя из транса, Стас поинтересовался причиной такого поведения отца.       — У Светы… аллергия на арахис? — дрожащим голосом спросил отец.       — Не знаю, — подскочив, ответил парень.       — Надежда Егоровна спохватилась её, но было слишком поздно. По-видимому, она съела его впервые в жизни. Слишком много съела. Она даже не успела дойти до дома, а никто из соседей по такой темноте не ходит. Скорая уже там. Мне, мне очень жаль, — он подбежал и обнял сына, оттолкнув Рикки.       Все стояли на улице. Марина и Надежда Егоровна ревели на всю деревню, их обнимали Эйвоновы старшие, Пётр Иванович стоял подальше и курил, хотя бросил много лет назад. Рикки и Стас стояли ещё дальше. Все молчали. Никому не хотелось верить, что это правда. Очередной новый год стал кошмаром.