Родиться — не приговор

      Стас сидел на потрёпанной временем скамье и, подняв голову к небу, закрыв глаза, ловил редкие лучики солнца, вдыхая холодный ветер расставания. Прощаться со Светой оказалось сложнее, чем он представлял. Последние два месяца он только и думал, как придёт к ней, но сил не хватало. Сердце щемило, конечности сводило, мысли отдавались безумной болью в затылке. Он, может быть, не любил её как девушку так сильно, как люди делают это обычно, но она была для него другом. Прежде всего он потерял того, кто всегда мог его выслушать, поддержать. Она всегда была на его стороне, что бы ни происходило. Несмотря на свой скверный характер и высокомерное поведение, с ним она была искренней, ей не нужно было притворяться кем-то. Стасу казалось, что никогда не найдёт кого-то более близкого и понимающего. Насколько же нелепая смерть. Арахис. До боли смешно.       Вернувшись домой, парень бросил сумку в прихожей и направился к себе в комнату. Анастасия и Виталий окинули его взглядами, но ничего не спросили, зная, что ему сейчас не до разговоров. Видеть сына в таком состоянии и не иметь возможности помочь — разбитое сердце матери и отца. С Рикки он тоже видеться перестал. Ему не хотелось ни эмоциональной близости, ни разговоров. Всё, что требовалось — спокойное одиночество. Он даже перестал ходить на учёбу, появлялся лишь на зачётах, которые кое-как пересдавал со второго или третьего раза. Временами ему становилось лучше, он мог вести беспечные отвлечённые разговоры. Зима давила, загоняя своим холодом ещё больше, не давая возможности согреться, потупив все чувства и эмпатию.       С течением времени раны стягиваются, апрельский воздух постепенно возвращает к жизни даже того, кто, казалось, безысходно впал в тоску. Стас почти безвылазно сидел больше трёх месяцев в себе, но весна оживляла его. Он снова начал проводить много времени с кукушонком, говорить с родителями о наболевшем, не сдерживал своих эмоций. Тающий снег, медленно появляющаяся трава, редкие зелёные почки на деревьях вселяли надежду на новое начало, будто нашёптывая всё будет хорошо. Эта весна была особенно тёплой: погода всегда была выше нуля, солнце жарило, будто на улице лето. Парни гуляли на озере и кидали камни в воду. Наконец погода стала такой, что днём на солнышке можно было гулять только в толстовке.       — Хочешь научу тебя делать блинчики на воде? — игриво спросил Рикки, пуская очередной камень, отбившийся о поверхность воды порядка пяти раз.       — Как будто я не умею, ха! — с азартом ответил Стас и с размаху кинул небольшой камушек. Увы, первый блин комом. Второй. Третий. — Да ну его, я просто не в форме.       — Ну чего ты так? — нежно спросил кукушонок, положив руку на плечо друга и сочувственно посмотрев ему прямо в глазах. — Может домой?       — Да, пожалуй.       Родители были в городе. Парни переместились в комнату и развалились на кровати. Стас достал гитару из-под кровати и начал перелистывать страницы в тетради, пытаясь найти аккорды полюбившейся ему песни. Во время своего эмоционального упадка он находил спасение в книгах и игре на гитаре, выучил несколько песен. Ему становилось легче, когда он пел в одиночестве, мог вылить свои чувства в ноты, интонации, аккорды, слова, придуманный подтекст и найденный скрытый смысл.

В окно смотрю, там миражи, И в книгах я ищу себя. За дверью искренняя жизнь. Как рад, что часть её не я

      Рикки заворожённо слушал, как играет Стас, впрочем, он впервые играл при ком-то. Он не попадал в ноты, забывал слова, сбивался с боя, ставил неправильные аккорды. Но ценность его пения была не в академическом исполнении, а в том, какие эмоции и чувства он вкладывал в него. В словах, написанных кем-то другим, он находил свой собственный смысл, связывал с личным опытом, переживаниями. В этом и была атмосфера, в чувствах.       Закончив игру, Стас отложил инструмент и сел, глядя в глаза Рикки. Тот улыбался, но никак не мог найти слов, чтобы описать своё восхищение. Ему действительно понравилось. Пусть он не до конца понял вложенный посыл и подтекст, его задевало что-то внутри.       На семейном ужине было тихо, потому что присутствовала лишь одна семья. Янковских перестали появляться в доме Эйвоновых, лишь кукушонок изредка забегал. На то он, наверное, и кукушонок. По сути они больше не являлись родственниками, видеть друг друга было слишком болезненно. Именно поэтому появление Надежды Егоровны стало большой неожиданностью.       — Стас, ты мне нужен сейчас, не мог бы ты зайти к нам? — не поздоровавшись и не сняв одежды, спросила она. Никто не стал её упрекать. Стас посмотрел на родителей, они кивнули, встал из-за стола и пошёл за ней. — Рикки, можешь пойти с нами.       Она перестала гнобить и ругаться на него. Материнское горе убило в ней все эмоции, в том числе и злость. Может быть, она винила себя, возможно, боялась потерять ещё одного ребёнка, хоть и приёмного. Она больше не кричала на него, не гнала в шею, разговаривала спокойно, иногда даже ласково. Пётр Иванович совсем раздобрел и стал относиться к нему как к родному сыну. Раньше он позволял себе это лишь на дне рождения мальчика, сейчас уже планировал, как летом они пойдут на рыбалку. Одна Марина не смогла принять его. Он не был для неё родным, как Света, всё такой же чужой мальчик с улицы. Она могла сорваться, начать кричать, кидаться вещами и винить его во всём.       Надежда Егоровна отвела мальчиков на чердак своего дома, где между коробками сидел Пётр Иванович. Он перебирал в руках какие-то листы, фотографии, конверты. Помещение было пыльное и старое, после пожара его почти никак не починили. Где-то в углу стояли другие коробки, почти полностью сгоревшие. Те, что уцелели, стояли в другой стороне.       — Там старые фотографии Светы из детства, какие-то рисунки, записки. Разбери, пожалуйста, возьми себе, у тебя память о ней будет храниться дольше. Плёночные фильмы главное сохрани, она там танцует, — сказала она и удалилась.       Они сели на пол и принялись втроём разбирать старые вещи. На пыльных полароидных фотографиях была изображена маленькая Света. Две длинные косы, бантики, школьная форма, канцелярские принадлежности на парте, аккуратно сложенные руки. Она широко улыбалась, а мальчик на заднем плане ударял своего одноклассника. Это было забавно.       — Это было много лет назад, — заговорил Пётр Иванович, доставая очередную фотографию. — Я тут даю присягу. Армия, если честно, меня ничему особому не научила, хаа, но я познакомился со множеством интересных людей. Дайте-ка попробую найти одного молодого человека.       Он принялся быстро перебирать коробку в поисках чего-то. Тем временем парни рассматривали коробку с небольшими предметами. Там было много мусора, попавшего туда, наверное, по ошибке, но находились действительно интересные вещи. Книжечка с гербарием была почти полностью заполнена. В ней находилось огромное множество растений, которые поражали. Увидеть их на улице — обычное дело, но если держать в голове тот факт, что этим листьям по меньшей мере десяток лет, то это становится завораживающе.       — Нашёл! Вот, смотрите, — Пётр Иванович протянул мальчикам небольшую стопку фотографий, на которых была изображена компания молодых людей лет двадцати-тридцати. — Вот с ним и с ним я познакомился в армии. Все остальные — мои студенческие друзья, — перебирая фотографии, он остановился на одной и потупил взгляд, замолчав. На ней были он, Надежда Егоровна и другой парень их возраста. — Именно он познакомил меня с Надей. У него сын есть, Стас, старше тебя на четыре года. Не помню как зовут, хоть убей. Вот тут Света и он, совсем маленькие ещё.       Стас узнал квартиру, в которой была сделана эта фотография. Её он узнает из тысячи. И эту потрёпанную кухню. Первая любовь, первый секс, разбитое сердце. Он всё ещё не перестаёт удивляться тому, какие могут быть совпадения, тому, как всё в жизни циклично. «Так вот, каким ты был до встречи со мной, милый» — подумал он про себя мельком.       — Смотрите, а вот наша свадьба. Наденька такая счастливая здесь. Я давно не видел, чтобы она так широко улыбалась, — он поник. — Ох, новорождённая Маринка и маленькая Света, которая впервые видит свою младшую сестру, — он протянул фотографию, сделанную в роддоме, где Надежда держала на руках свою младшую дочь, рядом сидела старшая, а врачи успокаивали отца.       Рикки нашёл фотографию Надежды в молодости и заметил, насколько же она похожа на Марину. Оказывается, будучи подростками, дочь и мать как две капли воды. Странно, что Света не так близка к ним внешне. На дне коробки лежал листочек А4, на которой был портрет Надежды, нарисованный пятилетнем ребёнком. Он не сходствовал с реальностью, но это было не особо важно. На верхней части листа выделялась надпись «Лучшей маме», написанной цветными мелками и размашистым почерком. На обратной стороне был список продуктов и надпись «Петь, ещё раз забудешь купить оливки — домой не приходи».       Одной из самых интересных находок была шкатулка, полностью забитая плёночными фильмами. Проектора у них не было, но просмотреть снимки они могли. Лето, пляж, шашлыки, студенты — всё как в рассказах родителей, о беззаботном СССР. На снимках сложно было разглядеть детали, но атмосфера передавалась прекрасно. Родители такие молодые, не подозревающие о несчастье, которое их ждёт через несколько десятков лет. Там же нашёлся тот фильм, о котором говорила Надежда, - Света танцует. Девочка десяти лет в большом зале и балетном платье. Она была невероятно изящной, как в детстве, так и в молодости.       Они ещё долго просматривали старые вещи: фотографии, рисунки, поделки, небольшие игрушки. Стас отложил себе часть вещей, которые хотел поставить на самое видное место. Рикки решил взять небольшой клочок бумаги со словом «Семья». Он слышал историю об этом предмете когда-то: Света с Мариной очень сильно поссорились и не разговаривали две недели. На уроке учитель попросил написать, что для ребят является самым важным, и обменяться с кем-нибудь из одноклассников. Сирота, который учился в одном классе с Мариной, протянул ей этот листочек.       Наступил июль, Стас с горем пополам закончил обучение в вузе, и пришло время выбирать, что делать дальше. Ему хотелось уехать то ли в Москву, то ли в Санкт-Петербург, может быть, год ничего не делать и получше подумать. Рикки сдал свой экзамен, но в десятый класс решил не идти. Ему хотелось поскорее поступить в какое-нибудь кулинарное училище. За все те годы, что он жил у Янковских, он научился искусно готовить блюда разной сложности, поскольку его старшие сёстры и мачеха были довольно привередливы.       Парни сидели в комнате Стаса и выбирали кулинарные колледжи в разных городах. Они занимались этим почти каждый день, даже таблицу сравнительную составили, чтобы точно не жалеть о выборе. Было уже довольно поздно, Рикки собирался идти домой.       — Не страшно тебе будет идти по такой темноте? — усмехаясь, спросил Стас.       — Я тебя умоляю, я столько раз ходил по деревне посреди ночи, мне уже всё равно, — надевая толстовку, ответил он. — Или у тебя есть какие-нибудь предложения?       — Оставайся здесь, — хлопая по кровати, сказал юноша. — Ты ведь ночевал уже здесь. Не думаю, что из-за этого будет скандал.       — Что ж, можно и так, — и резко запрыгнул на кровать. — Надеюсь, меня не потеряют.       — Ты куда в уличном? Я только новое бельё постелил! — парень набросился на своего друга и начал снимать с него толстовку, пока тот смеялся от щекотки.       Неожиданно Стас остановился на полпути. Рикки тоже утих. Парень держал кукушонка одной рукой за запястья, а другой за талию. Они снова почувствовали то, что было год назад в лесу. Оба считали случившиеся ошибкой, глупым недоразумением, минутной слабостью и никогда не обсуждали. Сейчас, после смерти Светы, это, казалось, было позволительно, но никто из родителей подобный союз не одобрил бы. Не то что не одобрил, их обоих вышвырнули бы из дома или того хуже, заперли Рикки и никогда больше не отпускали бы. А они могли так поступить. Что-то внутри сжималось и выворачивало наизнанку.       — Ты сам тогда сказал, что не стоит, — вставая с кровати и снимая только что надетую толстовку, тихо произнёс кукушонок.       — Ты о чём? — Стас боялся разговаривать, но понимал, что это нужно.       — Не делай вид, что не понимаешь. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за меня, перестань, слышишь? Ко всему прочему, это не то, что тебе нужно. Я же знаю, что ты любишь постарше, — он усмехнулся.       — А что, если их не будет? А что, если нужно?       Парни смотрели друг на друга, эти слова разносились эхом в их головах. Один начинал жалеть, что сказал это, второй не мог поверить. Он очень много слышал о любви, разбитых сердцах от сестёр, представлял себе это, немного понимал. Ещё с раннего возраста считал, что вот такая она. После прошлогоднего случая он начал считать это обычной детской привязанностью, не имеющую ничего общего с настоящими чувствами. Ему не доводилось слышать об однополой любви, но он с малых лет понимал, что такое возможно. В горле камнем встал ком, голова начала кружиться, страх неизвестности, быть замеченным, отвергнутым семьёй, не принятым. Но что-то горело.       — Рискни.       Пути назад уже не было, все нужные слова бы сказаны, механизм запущен. Стас вскочил с кровати, как ошпаренный, и закрыл дверь на защёлку. Он подхватил Рикки на руки и кинул на кровать, поднимая его футболку и начиная целовать его живот, рёбра. Кукушонок, теряясь и забываясь, хватал парня за волосы и скулил. Он прижимал его всё ближе и ближе к себе, жмурил глаза, сводил брови, сжимал зубы. Все эти новые ощущения проходили током по всему телу. Сводило конечности, живот пережимало, дышать становилось всё труднее. Стас поднялся выше и принялся кусать шею, плечи, ключицы, аккуратно проводя рукой по талии и спине.       Он умудрялся одновременно осторожно покусывать Рикки и нежно вырисовывать пальцем узоры на его спине, притягивая к себе другой рукой. Он резко остановился и поднял взгляд. В его глазах читались буря эмоций, переполнявшая каждый сантиметр, страсть, желание быть ближе. Кукушонок робко запустил руки под волосы Стасу, громко сглотнул, предвкушая повторение того, что он испытал когда-то. Второй был их поцелуй был более неловким и неумелым из-за волнения и невозможности думать, но долгим и страстным, постепенно переходившим во что-то невероятно нежное и тёплое.       Они упали головами на подушки и продолжили целоваться. Стас поднялся над ним и, опираясь локти, снова принялся ходить языком и губами по телу Рикки, бережно прижимая к себе и поглаживая живот. Кукушонок одной рукой держался за волосы парня, а другой царапал его спину. Его попытка спустить руку ниже не увенчались успехом — Стас имел голову на плечах и понимал, что слишком рано для чего-то подобного. Они ещё долго целовались, кусали друг друга в шеи и ключицы, стараясь не оставить следов, водили руками по телам друг друга, не опускаясь ниже живота. Когда оба устали, кукушонок положил голову на грудь своей первой и единственной любви, погрузившись в сон.       Наверное, Рикки не был таким особенным, как другие возлюбленные Стаса: он знает его не так долго, как Света, не являлся таинственным взрослым парнем с глубоким прошлым, как Слава. Он был прекрасен в своей простоте, доброте, честности, сочувствии. Он сочетал все лучшее, что могло быть. Возможно, кто-то такой и нужен был — тот, о ком можно заботиться, кого хочется оберегать, на кого можно будет положиться. Он был надёжным человеком, тем, кто всегда будет на стороне близкого, что бы ни произошло. Не осудит, поймёт, будет сострадать. Света была во многом высокомерна, не так хорошо понимала людей, не всегда могла додуматься, вернее, не хотела думать, что у других людей есть чувства. Её отношение к близким заставляло восхищаться, всегда преданная и сильная, но с чужими вела себя, мягко говоря, грязно. Слава просто был сломан и не имел возможности преодолеть это в себе, перестать причинять боль другим людям. Ему хотелось лишь временных эмоций, страсти, и это было единственным, что он мог дать. Рикки же был чистейшим человеком, перетерпевшим за свою недолгую жизнь немало трудностей, способным искренне любить и отдаваться другим людям.