Меняя нашу судьбу

      Размышления пробуждают тревогу, не дают уснуть. Я спускаюсь с кровати и иду к окну. Хочу вырваться из этой комнаты, где так хорошо слышны её духи. Они кажутся удушающими. И, если где-то есть для меня воздух, то в соседнем номере.       Смотрю на стену, будто через неё увижу глядящие на меня глаза цвета сапфира или василька. Глядящие с вопросом, осуждением, с болью. Что я могу дать ей сейчас? Только боль. Она достойна большего. Но сейчас, когда мне неспокойно, когда мысли давят на череп, а сомнения и страхи передавливают горло, я хочу пойти к ней и… Получить поддержку? Понимание? Безусловную любовь? Прийти к ней, как маленький мальчик к матери, чтобы укрыться от увиденной несправедливости, жестокости мира. Но это я — не она, — должен оберегать её от этого мира и от себя, как от главного источника несправедливости и жестокости. А я буду нести ей лишь проблемы, новые переживания… Ей — хрупкой девушке, жившей всю жизнь во лжи и теперь лицом к лицу столкнувшейся с неприглядной правдой.       Из приличия ей стоит сказать, что мы никуда не пойдём. Она наверняка ждёт или огорчена тем, что про неё забыли в очередном конфликте. Не хочу, чтобы она грустила, злилась, засыпала в плохом настроении.       Глянув на Маришку, тихо выхожу из номера. Стараюсь не думать о подлости своего поведения, о мелочных выжиданиях и шёпоте за спиной. Не хочу пугать или накручивать Василису своим недовольством, напряжением. Выдыхаю в попытке сбросить все это с себя, прежде чем постучусь в её дверь.       Стук громом разносится по тонущему в сонной тишине коридору. Я замираю, невольно оглядываюсь по сторонам, как вор. Смотрю на дверь своего номера, прислушиваюсь. Тихо. Так тихо, что я слышу свое дыхание, неровный стук сердца. Волнуюсь. Как мальчишка. Боюсь её огорчить или увидеть холод, гнев в её глазах. Заслуженные, но все равно причиняющие боль, точащие стремлением мыслей к неприятным открытиям.       Замок щёлкает неожиданно тихо, почти не нарушив безмолвия ночи. Я отступаю на полшага, давая двери открыться. Василиса, увидев меня, торопливо отводит взгляд. Качнувшись на носочках, отступает, давая мне войти. Медля не меньше неё, делаю шаг за шагом. Она отступает передо мной, повторяя шаги, обнимает себя за плечи. Взгляд на миг поднимается к моему лицу.       Сарафан примят, волосы чуть растрепаны — она явно задремала, устав ждать. Я снова и снова оглядываю её, примечая складу на юбке, порозовевшую щеку, примятую сном кожу на запястье, чуть выше коленки. Не сдержавшись, касаюсь пальцами запястья, и по тёплой коже бегут мурашки. Синие глаза снова поднимаются на меня, также на мгновение.       — Фэш…       Дрогнув бровями, осторожно убирает руку от моих пальцев, снова обнимает себя за плечи.       — Извини… Мы не пойдём никуда.       — Я уже поняла.       Губы дрожат, тихо произнося короткие слова. Она выглядит слишком маленькой, уязвимой. Я делаю шаг навстречу, обнимаю её за талию прежде, чем она успевает отскочить. Только маленькая ладошка упирается в грудь. Бережно удерживая её рядом, касаюсь губами виска, вдыхаю медовый аромат волос. Он дразнит, манит провести носом по коже, попробовать её вкус.       — Извини за сегодняшнее. Маришка… она… Говорит всякую ерунду, и я…       Замолкаю, достигнув предела жалости. Осознаю, как жалок перед ней с этими оправданиями. И тихий вздох, скользнув по губам, подтверждает это. Я крепче сжимаю её в объятиях, глубже вдыхаю аромат волос, и пальцы невольно мнут ткань сарафана, выдавая моё нежелание отпускать её.       — Нет, не ерунду, — шепчет Василиса, щекотнув щеку ресницами. — Вы семья, и… Так должно быть.       — А если я не хочу быть семьёй?..       Василиса, будто поперхнувшись воздухом, поднимает на меня глаза. Во взгляде вспыхивает шок. Она, хмуря брови, качает головой. Мне самому не верится, что шёпот звучит вслух, что я произношу мысль, которая крутится в голове едва ли не каждую минуту.       — А чего хочешь? — неровно, дрожа голосом, шепчет Василиса, и её пальцы стискивают футболку на груди.       На этот раз прикусываю язык. Слова толкаются прочь из глотки, но я сдерживаю их. Не хочу спешить сейчас, говорить на пике чувств. Хоть один раз в жизни стоит все обдумать, сказать не только чувствами — разумом.       — Хочешь завтра пойти со мной на экскурсию в горы? — высказываю первое, что приходит в голову.       Василиса отводит взгляд, и её губы трогает усмешка. Прикрыв на миг глаза, опять смотрит на меня. Не спешит с ответом, разглядывая моё лицо. Напряженный от её внезапного внимания, стискиваю челюсти, пытаюсь сохранить последнее достоинство и не отводить глаз. Её взгляд словно вспарывает кожу, пробирается под ребра, чтобы увидеть, что терзает меня внутри, и что даёт надежду.       — Пойду, если ты этого хочешь и не передумаешь за ночь, — с толикой яда отвечает наконец Василиса, вызывая у меня усмешку.       — Намекаешь на моё… хм…       — На твою любовь ужалить, а потом дуть на ранку.       — Извини, мне не стоило…       — Почему, Фэш? Тебе в удовольствие мучить меня? Даже сейчас ты как будто играешь с моими чувствами. Неужели так ненавидишь из-за отца?       — Нет!.. Я… Все давно не так!..       — А как же?!. Почему вообще? Почему ненавидишь меня, мою семью? Что случилось?       Её внезапная горячность болезненно ввинчивается под кожу. Я прикрываю глаза в попытке убавить эту боль, избавиться от удушающей хватки. Её горячее дыхание на лице отвлекает на неё. Я, против частого дыхания, настраиваюсь на размеренный ритм, вновь вдыхаю её запах, сжимаю крепче в своих руках. Такую хрупкую, нежную… Беззащитную перед правдой.       — Уверена, что хочешь знать правду? Узнать неприятные вещи о своём отце?       — Да…       — Да? — усмехаюсь с сомнением. — Он твой отец, и знать такое…       — Твои родители умерли, правда? — осторожно, шёпотом спрашивает Василиса. — И мой отец имеет к этому отношение…       Страх за неё мешается с уважением. Она смотрит на меня робко и взволнованно, цепляется пальцами за футболку. Страшно ли ей или она… сочувствует? Но она произносит вслух…       — Присядем.       Взявшись за её запястья, отступаю к кровати. Сажусь и увлекаю её к себе на колени. С её губ слетает удивленный вздох. Василиса, дрогнув, пытается отстраниться, но я за плечо привлекаю её ближе. Она неловко прислоняется лбом к моей щеке, стискивает пальцами край юбки.       — Я не знаю, что произошло до, но… В тот день родители были слишком взволнованы. Мы собрались уезжать, весь дом стоял на ушах. Нортон Огнев ворвался без приглашения, выстрелил… Хотел забрать меня, но ему помешал Астрагор. Он воспользовался доверием дяди, убил моих родителей и трусливо сбежал от суда Ордена.       Выстрелы, крик мамы, пламя — все снова застилает взор, лишает слуха, тепла. Секунду-две я снова оказываюсь там, между похоже ледяными тёмными и светлыми глазами. Мог бы я… любить её, будь её глаза такими же холодными, серо-зелеными?       — Мне жаль…       Обнимая её крепче, целую в лоб. Снова и снова вдыхаю её аромат, чтобы забыть о запахе гари. Но медные пряди напоминают об огне… Огнева… Издевка судьбы. Я запускаю пальцы в эти пряди, будто пытаясь унять пожар, что сжёг все в моей жизни до тла. Её тёплые пальчики касаются моей кисти, губы вдруг задевают основание ладони и тут же касаются подбородка.       — Я помню тот день слишком хорошо… тот момент. Голоса родителей, улыбки, взгляды, прикосновения… Холодный взгляд твоего отца, выстрелы, мамин вскрик, пожар… Там ничего не осталось… Трупы смешались с испепеленными балками, мебелью…       Тонкие руки крепче обхватывают меня. Василиса прижимается ко мне всем телом, дрожа и тихонько всхлипывая. Я крепче обнимаю её, пытаясь закрыть от услышанной правды. Целую в лоб, висок переносицу, касаюсь влажных от слез ресниц, щёк. Увлекаю её на постель, не отпуская из своих рук. Василиса цепляется за меня, прижимается, сама касается дрожащими губами кожи. И я ловлю эти губы, мягкие, осторожные в поцелуях. Она отвечает с неожиданным пылом, отчаянием. Тянется ко мне.       Я перекатываюсь на живот, подминая Василису под себя. Губы торопливо находят друг друга, передавая жар дыхания. Пальцы касаются шеи, плеч, где хочется тронуть её губами, языком. Она робко касается пальцами шеи, волос, мягко тянет пряди. Тронув мягкие губы языком, проскальзываю глубже, и её язык касается меня, мягко дразнит. Невольно вжимаю её в матрас, тяну тонкие лямки с плеча. Касаюсь губами шеи, языком веду по горлу к тонкой ключице. На нежной коже лёгкий румянец выделяет светлую полосочку от лямки купальника.       — Тебе стоит беречь кожу от солнца, — шепчу, касаясь пальцами особенно хрупкого участка кожи.       Василиса дрожит под моими пальцами, губами, трепетно дышит. Едва сдерживаюсь, ведя пальцами по краю лифа, касаясь мягких полукружий груди губами. С её губ слетают тихие стоны, вздохи, ослабляя мой контроль над собой. Вновь находя её губы, опускаю ладонь на бедро. Горячая кожа приветливо отзывается мурашками, новый вздох глохнет между нашими языками. Её пальцы несмело касаются моего живота, мягко проходятся по коже, щекотя. Я крепче стискиваю её бедро, вжимаюсь в неё.       — Можешь давить на кожу. Не бойся сделать мне больно… Из нас двоих здесь ты хрупкая девушка.       Подчиняясь, её пальцы сильнее прижимаются к коже, слегка царапают. Зубы несдержанно прикусывают мягкую, влажную от поцелуев губу. Извиняясь, касаюсь укуса языком, и её язычок тянется мне навстречу, дразнит кончиком. Она жмётся ко мне, мои пальцы стискивают её бедро, в ответ тянут ближе ко мне. Вновь касаюсь губами ключиц, шеи, веду языком к грудям. Она тянется ко мне, стискивает пальчиками волосы, прижимает ногти к коже, дразня лёгкой болью.       Не хочу отстраняться, и она не хочет отпускать меня. Дыхание смешивается, её кожа под пальцами, губами, манит сжать сильнее, укусить, обнажить. Я отстраняюсь совсем ненамного, убираю ладонь от неё. Василиса, помедлив, отстраняет руки, опускает на постель. Смотрит на меня, смущенная, взбудораженная, румяная, тяжело дыша сквозь приоткрытые влажные губы. Я цепляюсь глазами за этот чувственный рот, потемневшие глаза и румяные щеки, волосы, мягким ореолом мерцающие вокруг головы. Хочу трахнуть её, стянуть этот помятый, обнажающий бедра и плечи сарафан; наблюдать, как с губ слетают стоны, отвечая на прикосновения пальцев, губ, языка.       Возбуждение лишает трезвости, давит, подталкивая к свободе, к ней. В попытке справиться с собой, прикрываю глаза и выдыхаю. Рядом, шурша тканью и приминая матрас, меняет положение Василиса. Ероша волосы, смотрю на неё. Она, смущённо отвернувшись к двери, поправляет юбку и лямки.       — Извини, мне не стоило так…       — Всё нормально, — шепчет Василиса и, повернувшись, слабо улыбается.       Выдохнув, поднимаюсь с кровати. Не хочу убегать от неё вот так, как будто это досадная случайность. Наклоняюсь к ней и касаюсь губами щеки, все еще горящей смущением.       — Спокойной ночи.       — Спокойной…       Задерживая меня, она опускает ладошку поверх моей руки, ловит взгляд и губы, оставляя лёгкий, осторожный поцелуй. Я тут же обнимаю её лицо ладонями и тяну к себе, целую сильнее, сминая послушные губы, вновь затрагивая язык. Но быстро отстраняюсь, не давая себе шанса задержаться.

Конец POV Фэш

POV Василиса

      Его уход оставляет уже привычную пустоту. Я провожаю его взглядом, стискивая пальцами простыню. Хочу кинуться следом, остановить. Не хочу думать о том, как он ляжет в одну постель с ней… После меня. И хоть не было почти ничего, на коже приятными следами остаются поцелуи, прикосновения. Я хочу, чтобы это было между нами в эту ночь, в следующую, а не рядом с ней. Не хочу думать, как она обнимает его, целует, касается… Отвечает ли он ей? Хочет ли её близости?       Я прячусь в ванной, умываясь перед сном. Но прятаться в пустом номере можно только от самой себя и это невозможно. Стирая ватным диском макияж, мельком смотрю на свое лицо. Покрасневшие глаза выдают недавние слезы. Я и сейчас на гране, и глаза печёт слезами. Фэш видел меня такой. Вместо утешений, я подкинула ему повод позаботиться обо мне. Но из нас двоих забота и сочувствие были нужны не мне.       Снова смотрю на свое отражение, уже пристально. Мой отец — убийца. Эта мысль уже приходила в голову, но я отмахивалась, искала оправдания. Теперь их нет. Он убил двух людей… Двух ли? И зачем? Я не знаю ответа: образ папы никак не вяжется в моей голове с образом того мужчины, который по каким-то причинам расправился с семьёй Фэша. Кто он на самом деле? Как мне воспринимать его?.. Как жить с этим? А мама? Она знает? Причастна?..       Прячась уже под простыней, в деталях вспоминаю семейный быт, отношения родителей. Наскоро не вспоминается серьёзных конфликтов, криков. Они ласковы друг с другом, заботливы. Может ли мама за маской любви и покоя прятать… Страх? Отвращение? Или она ничего не знает, живёт в счастливом неведении и не думает о том, что руки любимого мужчины омыты кровью? Иначе как терпит его прикосновения? Смогла бы я терпеть? Закрывать глаза?..       Нервно повернувшись на другой бок, снова думаю о Фэше. О его руках, губах… Он касался её, целовал, они… спали. До меня или после… Она его жена, и это нормально, так и должно быть, но… Я не хочу его ни с кем делить, не хочу, чтобы его кто-то касался и чтобы он касался кого-то, кроме меня. Но моего желания мало, моего страха, гнева мало. Я не могу ему запретить, не имею права. Не могу заставить любить только меня. Но могу ли закрыть глаза и притвориться, что ничего нет? Что она больше не интересна ему, и он хочет быть со мной? Могу ли обесценить каждый его взгляд в её сторону, его заботу о ней, ласку?

***

      Утренняя гимнастика с Маришей не приносит никакого удовольствия. Разминаясь в её компании, думаю о Фэше, и меня тянет к нему. Подруга, наоборот, выглядит спокойной и довольной. Плавно тянется, будто проверяя свое тело на способность быть гибким, послушным.       — Так хочется быть в форме рядом с Фэшем, — замечает она, старательно наклоняясь. — Он хорош… Крепкий, красивый… Знаешь, такая сексуальная мужская красота, олицетворение его силы… Никакая чёртова беременность не должна мне мешать быть безупречной рядом с ним. Все эти лишние килограммы, растяжки, неприятность…       Маришка кривит в отвращении губы.       — Я не запущу себя в угоду быту и ребёнку. В первую очередь моя красота, а потом уже все остальное…       Я молчу, упрямо поджав губы. Её эгоизм отвращает. Она любит лишь себя и его внимание к своей персоне — это очевидно. Он для неё трофей, не более. Она не сможет дать ему любви, а он больше не хочет любить её. Ему нужна я, а я готова отдать все ему. Между ними больше ничего нет и не будет.       За завтраком не знаю, как себя вести. Понимаю, что никак не должна показывать существующую привязанность, но при виде Фэша волнение перекрывает здравомыслие. Я насильно уставляюсь в тарелку и поджимаю губы, скрывая улыбку. Ярко вспоминаются его поцелуи, прикосновения горячих пальцев к коже. Щеки припекает румянцем, под кожей приятно расползается предвкушение.       Маришка снова говорит. Я не стараюсь слушать её, педантично пережовываю сырники. Тянет поднять взгляд на Фэша, протянуть руку к его руке, расслабленно лежащей на столешнице. Но Маришка то и дело касается его кисти, невзначай задевает пальцами, накрывает ладонью. Цепляюсь взглядом за её руку, и меня трогает острая зависть. Хочу откинуть её кисть от него, до боли сжать её длинные пальцы. Она имеет право касаться его, я же могу это делать только тайком, когда нас никто не видит, и это становится все большей пыткой.       — Василиса!       — М-м? Да?       Требовательное восклицание выдергивает из размышлений. Я поднимаю глаза на Маришку. Она качает головой и насмешливо улыбается, проходясь взглядом по моему лицу.       — Я говорила о планах на сегодня, — замедляя речь, с настойчивостью взрослого произносит Маришка. — Я бы провела день в SPA. Хочу наконец отдохнуть, расслабиться. Ты со мной? Фэш настроен на горы.       Светлая бровь изгибается в недовольстве. Фэш фыркает в ответ, возводит глаза к потолку. Я кусаю губу изнутри, гася улыбку. Не знаю, не передумал ли он со своим предложением, но я хочу принять его. Но как сделать это перед Маришкой?       — Мне бы не хотелось в SPA, — начинаю осторожно и пытаюсь не цепляться взглядом за Фэша, не искать у него помощи. — Лучше горы, если конечно…       — Потянешь? — с насмешкой спрашивает Фэш.       Яд в его голосе разъедает кожу, просачивается в вены. Я принимаю этот яд, как прикрытие, как единственную возможность общения, когда рядом Маришка.       — Потяну. Я выносливая.       — Да? На мою помощь не надейся. Если вдруг, руки не протяну и плеча не подставлю.       Его губы изгибает хищная усмешка, но глаза остаются спокойными, давая мне надежду на ложь. Маришка же старательно изображает сочувствие, но во взгляде довольство. Она не спешит заступаться за меня, как прежде.       Выезд намечен на половину десятого. Для вида ухожу с завтрака раньше, но лёгкий рюкзак с самыми необходимыми вещами уже готов. Я наскоро переодеваюсь в одежду удобнее, чувствуя себя шпионкой или предательницей, затеявшей пакость за спиной. Впрочем, так и есть. То, чего я хочу, к чему мы с Фэшем идём, и есть предательство. Самое подлое, низкое и аморальное сейчас.       Суровая, правдивая мысль заставляет остановиться. Я смотрю на свое отражение, в собственные глаза, и вспоминаю ядовитое шипение той женщины — Елены. Её угрозы не трогают меня, задевают слова о маме. Сука… Мама явно перешла ей дорогу, и едва ли дело было в успехе. Папа. Дело явно в нем. А ведь есть ещё один факт не в пользу репутации мамы.       В семье это не обсуждалось, и я всем сердцем не люблю затрагивать эту тему. Мои старшие брат и сестра — Норт и Дейла, родные мне на половину. Это известно давно, мы вырасли с этим знанием. Если бы не конфликт, мы бы и дальше жили, закрывая на это глаза. И вся неприятная правда в том, что у нас разница в год с небольшим. Папа изменил их матери, когда она была беременна. А теперь я… Так же, на месте мамы. И я не хочу больше останавливаться.       Мариша провожает нас. Меня отпускает первой, коротко обняв, а Фэша задерживает. Виснет у него на шее и, болтая всякую ерунду, то и дело отвлекается на поцелуи. Я не смотрю в их сторону и стараюсь не прислушиваться. Пальцы дрожат от желания отодвинуть её от него, закрыть ей рот, прекратив приторные щебетания. Наконец дверца джипа хлопает в нетерпении. Фэш садится вперёд, и у нас не остаётся возможности переглядываться во время поездки. Тем, кто враждует, это ни к чему. И я пытаюсь не выказывать огорчения.       — Всем доброе утро, — бодро здоровается женщина, подходя к джипу. — Подождём ещё двоих, и я коротко расскажу наш маршрут… А, вот и они!..       Она, лучезарно нам улыбнувшись, отходит в сторону, к приближающимся девушкам. Громкий, живой голос с лёгким акцентом — гид явно местная — доносится до нас. Женщина, смеясь, провожает девушек до автомобиля и на миг замирает, набирая в грудь воздуха.       — Большую часть вы наверняка изучили в путевых листах, я же сориентирую по времени. По маршруту у нас будет восемь остановок, каждая рассчитана на полчаса, с возможностью корректировки — времени хватит на прогулку и фотосъемку. Две остановки для обеда и ужина, рассчитаны на сорок минут. Остановимся в кафе, так что те, кто не брал перекус, могут не переживать. У всех при себе теплая одежда и вода? Наличные?       Уладив мелкие формальности, трогаемся в пути. Шум асфальта под шинами навевает спокойствие и с тем же азарт, предвкушение. Невольно вспоминается воодушевление поездкой в Москву, и разочарование, холод, которые последовали, стоило мне сойти на перрон. Будет ли здесь падение? Не много ли я себе напридумывала о нас с Фэшем, не много ли вложила смысла в это маленькое путешествие?       Дорога пролегает через город, вьется через населённые пункты поменьше, уходя к горным хребтам, укрытым густой зеленью. Перебивая шелест шин, гид коротко помечает наше местонахождение. Шоссе, зажатое между склонами и горной рекой, стелится далеко вперёд, как нить по безупречно чистому, ещё не тронутому полотну ткани. Река почти сухая, только среди камней пробиваются ручейки, обходят наверняка холодными, тугими струйками каменистые преграды. Стоит пролиться дождю, и река наполнится жизнью, энергией, может быть, смертоносной, губительной для тех, кто окажется рядом.       Нас высаживают неподалёку от озера. Из другого автомобиля вместе с туристами живо выскальзывает молодой мужчина с фотоаппаратом — явно фотограф. Мне помогает сойти на землю Фэш, подавая руку. Стоит вложить кисть в его ладонь, как горячие пальцы мягко сжимают её. Опускаюсь в траву рядом с ним, и он отпускает ладонь, чтобы обнять за талию, привлекая вплотную к себе. Губы на миг ласково прижимаются к виску.       — Здесь мы можем позволить себе немногим больше, — шепчет, задевая губами край уха.       Я улыбаюсь, взглядывая на него. Фэш отпускает меня из объятий, снова подаёт руку, и мы сплетаем пальцы. Вдвоём направляемся к озеру, раскинувшемуся впереди голубой бездной. Его берега замыкают скальная стена и глыбы камней, за многие годы смягченные водами. У кромки озера гуляют павлины, поглядывают на туристов местные дельцы, предлагают сделать памятные фотографии. Гид начинает рассказ об озере, его особенности — полном отсутствии обитателей. Туристы из нашей группы расходятся, осматриваются, позируют нашему фотографу. Общая людская суета отвлекает от хрупкости и силы самого места.       — Как много постороннего шума, — шепчет Фэш.       Не соглашаюсь, просто улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Увлекает меня чуть дальше. Вдвоём присаживаемся на камни у берега. Я тянусь к воде и с интересом зачерпываю чуть-чуть в ладонь. Совершенно обычная, прозрачная, она сочится в свою обитель сквозь пальцы.       — Обычная?       — Угу…       — Это все минералы дают на дне. Есть в этом что-то…       — Романтичное? Символичное? Дно делает эту воду уникальной, завораживающей, хоть в ней самой ничего необычного нет…       — И эта красота стоит жизни. Вода мертва от уникальности, от этих же минералов, что дают ей красоту, особенность.       Обмениваемся улыбками и стискиваем пальцы друг друга. Мир вокруг отходит на второй план, хоть и настойчиво бьётся в закрытые нами двери. В обоюдно уютной тишине осматриваемся, поглядываем друг на друга, улыбаемся. И этот маленький уголок огромного, многообразного мира наполняет теплом, энергией.       Путь продолжается. Следующая остановка у места, окутанного местными легендами. Маленький пяточок смотровой площадки открывает виды на зелёную бездну под ногами. Узкая горная тропка вьется меж вертикальным скальным склоном и крутым обрывом. Сказки ли, легенды или правда — сила и красота этого места наполняет до краёв. Глядя на горные массивы, эту тропу, едва дышу. А Фэш в волнении сжимает ладонь на талии, крепче прижимает меня к себе.       Стоянку на обед организуют у озера. Мы с Фэшем, заказав в кафе еду, выходим ближе к озеру. Он расстилает свою толстовку на траве, и мы устраиваемся бок к боку. Вновь сплетаем пальцы. Впереди расстилается озерная гладь, мерцая в полуденном солнце. Это озеро, горы кажутся миражом, главой, вырванной из книги. Как и наша близость, объятия, короткие поцелуи, тихие разговоры и смех. Слишком хорошо, слишком спокойно и уютно, чтобы быть правдой, чтобы быть реальностью. Но этот мираж нет ни сил, ни желания отпускать. Только спрятать под кожей от чужих глаз, укрыть с заботой и лаской.       Маршрут тянется выше. Серпантин вьется, уводя нас к перевалу Анчхо, пересекающего Кавказский хребет. Затаившийся между горных массивов, укрытых зеленью, он открывает виды на то, что выше, и то, что ниже. Под нами расстилаются цветущие луга, сверкает тонкой полосой река. Через нашедшие на небо облака пробиваются лучи солнца, полосами тянутся к земле, оставляя на травах и пышных кронах золотистые пятна света. Воздух чист до головокружения, напитан ароматами зелени, земли, медовыми нотками цветов.       Я подставляю лицо лёгкому ветерку, дующему со стороны далёкого к этой точке моря. Фэш касается подбородком моего виска, обнимая меня за талию. Свобода, покой, счастье теснятся в груди. Горные хребты так велики, а луга под ногами так просторны, что ощущаешь себя песчинкой в море.       — Тут очень красиво… — шепчу я, не желая сильно тревожить покой природы. — Хотя… «красиво» — всего лишь слово, не способное описать эти места…       — Да… И это всего лишь одно место из тысяч похожих… Уникальное, хоть далеко не единственное.       — Как рассветы и закаты?       Я поднимаю взгляд на него, чуть повернув голову. Фэш улыбается и опускает взгляд на меня, отрываясь от наблюдения за горами. Стискивает пальцами мою талию. Задев мой нос кончиком своего, касается губ. Подаюсь навстречу, приоткрывая рот, принимая медленный, полный нежности поцелуй. Руки на талии сжимаются крепче, и я цепляюсь за его плечи, открытая его потребности впитать меня, готовая пустить его к себе под кожу. От его губ, рук в груди нарастает тепло, растекается под кожу, крепнет. И я хочу отдать ему это тепло, разделить с ним, прижавшись к груди, к обнажённой коже.       Движение сбоку отвлекает обоих. Мы отстраняемся, устремляем взгляды на источник беспокойства. Фотограф, виновато улыбнувшись, спешит ретироваться. Фэш тихо фыркает, задевая висок прохладным дыханием.       — Кажется, на нас будет внушительный компромат, — комментирует он произошедшее шёпотом.       — Я попрошу переслать все фотографии мне. Ты не против?       — Хм… Да, так будет лучше…       Фэш хмурится, устремляя задумчивый взгляд на горы. Момент испорчен, и то тепло, счастье, рассыпается в душе, будто и не было ничего. Я робко, осторожно касаюсь пальчиками контура его нижней челюсти, тянусь губами к подбородку. Его недоверие, сомнение, явно сокрытые за угрюмостью, откликаются одновременными болью и нежностью. Ведь в этом весь он: часто задумчивый, слегка отстраненный, недоверчивый. И, наверное, другим он быть не может, потеряв родителей, почти увидев их смерть своими глазами, став свидетелем того, как во всех смыслах горит все то, что дарило покой, счастье, безопасность.       — Думаешь, не отправлю ли я это все Маришке? — спрашиваю едва слышно, боясь и ожидая услышать положительный ответ.       — Да… Отчасти… Я не боюсь этого, только… Это неэтично и…       Он выдыхает и качает головой. Мрачный, вдруг обнимает меня крепче и целует в висок. Не отпускает, держит все так же сильно, вжимая меня в себя. Неужели ему страшнее потерять меня, а не её?       С перевала отправляемся к Долине семи озёр. Равнина, покрытая лугами, окруженная со всех стороны горами, блестит под солнцем пятнышками озёр. Послеполуденное солнце, поглядывая на долину со стороны моря, теплом освещает озера, горы, потихоньку клонится к горизонту. И мы спускаемся ниже, объезжая горный хребет. Поднимаемся пешком, оглядывая неровное земное полотно, изрезанное тропами горных рек. Здесь, за новой горной грядой расстилается ещё одно озеро, занимая кристальными водами почти всю небольшую долину. Холод его воды колет кожу, стоит окунуть кисти, зачерпнуть в горсть, чтобы умыться. Свежий ветер, пощипывая прохладой, омывает лицо следом.       Мы возвращаемся к озеру Рица почти в шесть. Вновь располагаемся на привал, ужинаем, уставшие, напитанные впечатлениями. Ноги приятно болят, глаза слипаются от тепла пледа и ароматного травяного чая с местным мёдом. В нашем маршруте остаётся одна точка. Едем по горным тропам ниже, к водопаду. Солнце опускается все ниже, его свет становится мягче, лаская скальную породу, бойкие струи воды, бьющие прямо из расщелины в горе. Водопад шумит, плещется брызгами, окропляя камни, лица туристов. Неподалёку виднеется грот, укрытый тенью. Мы с Фэшем отходим туда на время, чтобы посмотреть на водопад издали, побыть один на один.       Наше время выходит. Остаётся чуть меньше двух часов до возвращения. И водопад становится точкой настоящего, искреннего прощания. Здесь мы позволяем себе объятия и нежность, улыбки, взгляды, прикосновения. Здесь мы в последний раз разделяем восхищение и наслаждение природой, её силой, величием. И хрупкостью. Как бы ни были велики, могучи горные хребты, реки, озера, это же величие потихоньку меняет рельефы, селями и лавинами продирая тропы новых рек, глубины новых озёр, расщелин, сметая прежние овраги и равнины, луга. Есть ли в человеке что-то такое же сильное, непоколебимое? Может, наши чувства, мысли? Судьба или мы сами зачеркиваем, дорисовываем, рисуем новое?