Ария, которая не прозвучала

Но все по порядку. На дворе стоял 1976 год. Я был студентом-отличником МЭИ. Это стихийное бедствие рухнуло на меня, когда я совершенно спокойно стоял у доски с расписанием. Вдруг послышался громкий хлопок дверью, вопль непечатных слов, и вот ваш покорный слуга уже лежит на полу, придавленный чем-то брыкающимся. Я стряхнул это нечто с себя, резко встал и уже готов был разразиться гневом, но тут же опешил. Из-под кудрявой русой челки на меня смотрели самые искренние глаза цвета пива. — Прости, друг, я тебя сшиб? — ха! Словно это было не заметно, но этот чертов голос так врезался в мое сердце, сразу стал таким родным, что я не стал пускать в ход сарказм. — Пустяки, — смущенно пробормотал я, — с тобой-то все в порядке? Цел? Сам я потирал пятую точку и уже предвкушал, какой там будет синяк, но заволновался я об этом сорвиголове действительно искренне. Это был необъяснимый порыв души. Меня сразу потянуло, сердце заколотилось, не оставив мне выбора. Но мое стихийное бедствие уже убегало. — Все отлично, друг! — крикнул он через плечо. — Не три жопу, а то укушу! С хохотом он скрылся за поворотом. Я опешил. ЧТО ЭТО БЫЛО? Что, черт возьми, это было такое? Весь день я ходил как Уралом прибитый. В груди звучала туго натянутая струна, транслируя неведомую доселе мелодию. Теплая тревога разлилась по телу. Несколько раз мне приходилось встряхивать головой, чтобы вернуться в реальный мир. ЧТО СО МНОЙ? На следующий день я поймал себя на мысли, что идя к первой паре по лабиринтам института, среди сонных рож ищу те самые глаза цвета пива, принадлежащие моему вчерашнему стихийному бедствию. Стоит ли уточнять, что глаза были далеко, а их владелец еще даже не перешел к стадии похмелья, и мирно спал где-то там? В то утро все шло наперекосяк. Я был полон энергии, но почему-то зол. Сумка, полная тетрадей и методичек, казалась непривычно тяжелой, а кофр, который я прихватил с собой, чтобы после учебы не заходить домой, особенно мешал в толпе. Сильнее всего сейчас хотелось остаться в полном одиночестве, только я и мои старые деревянные колонки. Хотелось услышать такие успокаивающие гитарные рифы, слиться с музыкой, закрыть глаза и перестать быть, влившись в поток самого мироздания вместе с соло. Я почти выбросил из головы вчерашнее происшествие, новые идеи и мысли о музыке просто вытеснили их. В окне между парами я сидел в сквере на лавочке, проигрывал в голове новый мотив, мысленно перебирал варианты, сравнивал, и пытался понять, мое ли это или просто откуда-то запомнилось. Я так глубоко ушел в себя, что даже не заметил, что сижу уже не один. Вчерашний ураган превратился в легкий, едва заметный бриз. Не знаю как долго, но вдруг я понял, что ОН сидит рядом. Русые кудряшки спадали на задумчивое лицо. Оказалось, что когда не падает на тебя, не несет непрерывную чушь и не матерится, владелец глаз цвета пива чертовски мил. Когда он понял, что обнаружен, парень смущенно улыбнулся и тут же попытался скрыть улыбку. Он кивнул на мой кофр: — Играешь? — рот открылся, выпустив звонкий озорной голосок, глаза из задумчивых стали бесовски-веселыми и дымку нежного очарования как водой смыло. — Да. Уже давно. Точнее, всю жизнь. — Рок? Я почему-то легко рассмеялся. Это удивительное существо приводило меня в какой-то неописуемый восторг, хотя я даже имени его не знал. — Ну да. А то по мне не видно. — Я опустил глаза на свою изношенную футболку Дип Перпл. Мой собеседник лучезарно улыбнулся в ответ и по-свойски похлопал меня по спине, словно ток прошиб все тело от этого прикосновения. — Я тоже, дружище, я тоже. — Небось, бас? Он расхохотался так, что сложился пополам — Ну почему, как что, так сразу бас? Я еще и петь могу! Хочешь, спою? There is a house in New Orleans. They call the rising sun. And it’s been the ruin of many a poor boy. And God I know I’m one... Я ничего не понимал, в голове была легкость, а на лице плясала улыбка, какой не было с раннего детства. Этот парень обладал совершенно необыкновенной магией и притягательностью. Прошло пару минут, и вот я уже смотрю на него во все глаза и вокруг босяцкой внешности и образа конченного раздолбая вижу удивительный светлый ореол. Его голос слился с лучами солнца и заплясал вокруг причудливыми образами, каждая нота находила отголосок во всем моем существе. Ощущение непонятного счастья и восторга переполнило меня и готово было вырваться наружу, как непроизвольный крик от прыжка в холодную воду. Но черт возьми! Как же мне сейчас хорошо! Непонятно, беспричинно, безосновательно, просто нестерпимо хорошо! — Володя, — я протянул ему руку. А что я еще мог сказать? Да, я выглядел глупее некуда. Четыре строки песни вдруг вытеснили у меня весь мой мозг, все знания и опыт. Все, чего я хотел — это продолжить общение с этим... с этим безумным явлением природы! А официальное знакомство мне нужно было просто как некая виртуальная галочка, что этот человек хоть отчасти мой. Хоть на миллионную долю его всепоглощающей энергии и обаяния мой. — Виталик, — он крепко сжал мою руку. Бедное мое сердце! Оно подпрыгивало от кишечника до гортани и все норовило проломить грудную клетку. Мир на мгновение замер и продлилось это полсекунды и еще тысячу лет. — Ну, все, дружище, бывай! Еще свидимся! — мое стихийное бедствие ураганом сорвалось со скамейки и, нырнув в толпу, он уже обнял за плечо какого-то знакомого и громким голосом что-то ему говорил. Я остался сидеть в полном недоумении и непонимании самого себя. Вечером, задумчиво брынча на гитаре, я искал для себя тему, чтобы отвлечься от мыслей о Виталике. Я не люблю, когда кто-то вот так внезапно завладевает моими мыслями и вызывает столь сильные эмоции. Первое, что пришло в голову — это давно ожидающая физического рождения мысль о создании собственной группы. Пора решаться! Я достал из сумки листок бумаги, ручку и крупными буквами старательно написал

Ищу музыкантов с целью создания ансамбля. Желательна заинтересованность в таких стилях как хэви, пауэр и классический рок. Наличие собственного инструмента обязательно. Опыт игры в ансамблях очень желателен. Обращаться к Владимиру Холстинину, факультет ....

Уходя домой, я приклеил свое маленькое объявление на доску и, не оборачиваясь, поспешил к метро. Высоко-высоко в небе, там, куда не долетала даже мысль ни одного человека, кто-то загадочный хымкнул, глядя, как механизм вселенной щелкнул, выпустил искру и колесики завращались. А я? Я, уже спускаясь в метро, заметил, как по небу пролетела звезда.

***

Утром следующего дня, едва я коснулся входной двери в главный корпус института, чья-то рука обвила меня за торс, а вторая ткнулась в грудь, сжимая в пальцах помятую бумажку. Руки притянули меня к крепкой груди. Я высвободился и обернулся. Мое сердце сделало громкий "БАММММ", упало вниз, ударилось об почки, подлетело вверх и, сделав мне ручкой, ушло куда-то из организма. Передо мной стоял, сияя улыбкой, Виталик. — Твое, — он вновь ткнул мне в грудь рукой с зажатым куском бумаги, я узнал свое объявление, — Владимир Холстинин? — его улыбка стала еще шире, а глаза засияли совершенно особым теплом. — Мое. — Басист тебе нужен? Сердце вернулось в мое тело и начало колотиться об ребра. — Очень нужен! — выпалил я на одном дыхании. — Значит, он у тебя есть! — Виталик обнял меня за плечо и толкнул дверь. — Только какого черта мое объявление у тебя в руках, а не на доске? — У тебя уже есть самое главное — лучший басист в Москве. Остальных вместе найдем. Что мы вообще тут делаем? Знаешь, друг мой Володя, тут в двух кварталах отличный бар. А у меня, ну раз уж мы коллеги, у твоего, собственно, самого главного и единственного коллеги, жутко болит голова. — Виталик, у меня пары... — Пары сами себя прочитают, а вот пиво само себя не выпьет. Мы проследовали через корпус и вышли с другой двери. Нет, я, конечно, не святой, я не раз прогуливал. Но чтобы вот так, с первой пары, уйти в бар... Да, такое со мной было в первый раз, и, как я подозревал, не в последний. И полетели дни за днями, аккорды за акордами. Виталик, дурачась, не соврал — нужных людей мы быстро нашли, очень скоро к нам примкнули клавишник Леша и драммер Леня. Меня захлестнуло целиком, материал писался как никогда легко, Виталик не отставал от меня. Этот человек поражал меня, каждый день я заново изумлялся как в одном теле могут соединиться безбашенный сорвиголова и столь усердный профессионал. Он работал над музыкой и вокалом, не покладая рук. О боги, да, мне никто не поверит, но порой мне приходилось поспевать за своим басистом. Он расцвел, он писал музыку постоянно, она словно сама рождалась в этой кудрявой голове и глаза цвета пива сияли бликами аккордов. Мы есть! Группа! Моя настоящая группа родилась! Нет, не моя, а наша. Наша с Виталиком. Наша с Дубининым группа родилась. Название появилось само собой. "Волшебные сумерки". Да, это излишне романтично. Но... Эх, ну чего ж врать-то? Это придумал я, именно я, ваш покорный слуга. Каждая репетиция была для меня чем-то особенным, проявлением высшей ступени волшебства. Я не хотел признаваться себе в причинах этих чувств, но в глубине души точно знал, кто для меня источник всей магии. Ну, а репетировали мы по вечерам. Так и родилось ВОЛШЕБНЫЕ СУМЕРКИ.

***

Как-то совсем легко мы все четверо сыгрались, и вот уже есть даже собственный материал, вот уже есть твердая уверенность, что группа — единый организм. Был апрель. Началось светлое утро самого важного за последние полгода дня, сегодня наш маленький первый концерт. Придут друзья и однокурсники, все по-простому, на репбазе. Но почему-то так по-особому важно для меня. Зазвонил телефон. — Да? — Здорова, Вовчик! Ну, как ты там? Отоспался? — голос Виталика звенел оптимизмом. — Голова гудит, алконавт ты херов. Ну как я мог вчера так с тобой надраться? — Это вакцинация была, Вовчик! Знаешь, сколько сегодня пить придется? То-то и оно. А так ты уже готов. — Иди ты в жопу, Дуб. — Я ругнулся, а на лице расплылась улыбка. Виталик точно знал, что всерьез я на него никогда не ругаюсь и не злюсь. — Ха-ха! Лучше не разворачивайся ко мне жопой, а то точно укушу. Не кисни, Вовчик, перед чеком полечимся пивком, я уже затарил и будешь как новый. А сойдешь со сцены на адреналине — и вовсе о своем котелке не вспомнишь. В трубке послышались гудки. Я постоял у телефона, как завороженный. Потом, не завтракая, ну или не обедая, черт его знает, я надел старую ветровку, накинул на плечо кофр и пошел. Я планировал пройтись пешком, чтобы разобраться в себе. Я взрослый мужик, ну может не очень взрослый, но уж точно не ребенок. Я умный, я состоявшийся. У меня в жизни все хорошо, я не могу пожаловаться ни на учебу, ни на деньги, ни на женское внимание. И что со мной не так? Откуда этот камень на сердце и черная дыра в душе, которые пропадают, лишь стоит услышать голос, увидеть карие глаза? Пора признаться себе. Я не знаю, каким образом, не знаю, почему, не знаю, для чего. Но... но я влюбился в этого безумного басиста. Кажется, с той самой первой безумной встречи, когда он сшиб меня с ног, а может с момента, когда он ткнул мне в грудь мое же объявление, или раньше, когда в парке на лавочке присел ко мне. Не знаю. Не могу даже думать об этом! Это как предательство всего мира, всей вселенной сразу! Я не такой, я никогда не думал о подобном, но черт возьми, это так. Что бы я не сказал себе, я понимал, что самому себя не перехитрить и не переубедить. Я по уши влюблен в Виталика. Я помню каждый его взгляд, каждое слово, в моей голове постоянно звучит его голос. Я стал зависим от этого басиста полностью и целиком — стоит зазвонить телефону и я лечу, ожидая, что это Виталик. Я полностью забыл о девушках, я полностью забыл обо всем. Единственное, что меня занимало — это музыка и мой безумный басист. Я не сразу понял, но вдруг осознал, что из глаз потекли слезы. Какой же он близкий, какой родной, как я жду его! Как несправедливо это, что каждая клеточка тела пылает и тянется к кому-то. К кому-то совершенно невозможному. Я долго бродил по улицам, не знаю, сколько, несколько часов, когда вспомнил о времени, понял, что голова уже прошла, а на чек я опоздал. Выругав себя последними словами, которых и нахватался от Виталика, я запрыгнул в метро. — Володя? — кто-то тихо окликнул меня из-за спины. Я обернулся и увидел Наташу. Девушку с параллельного курса, она была одной из тех, кого мы пригласили. — Что-то ты поздно. Не отменилось хоть? — Нет, все нормально, это у меня голова с утра прихватила. — Соврал я, не объяснять же, что выпал из жизни, осознав, что влюблен в мужика. — Ну и отлично! А то я как раз к вам! Я попытался переключиться, посмотрел на Наташу, да, она милая девушка — невысокая брюнетка с длинными прямыми волосами, почти не красится, но и своей естественной привлекательности ей вполне хватает, точеная фигурка, скорее пацанская чем женственная, тоже весьма привлекательна. Да... так и есть, а у меня перед внутренним взором вновь русые кудряшки и глаза цвета пива. Я затрусил головой, как пес после купания и, едва дождавшись своей станции, стремглав выскочил и умчался вперед Наташи. Репбаза была полна народу. Уже подвыпивший Бурый — хозяин нашего подвала, вертелся на пороге. — Еб твою мать, Холстинин! Ты бы еще к концу концерта пришел! Я вам это организовывал не для того, чтобы нервничать. Ну от Дубинина еще, но бля от тебя я таких финтов не ожидал! — Заткнись, Бурый, а? — я черной тучей прошел мимо него, спустился вниз. Леша укоризненно посмотрел на меня. — Ты охуел, Володя? Кто бля нас пилил, чтобы без опозданий? Я только фыркнул, молча расчехлил кофр, достал гитару и начал подключаться. Один взгляд на другую сторону сцены и я увидел как подмигнул мне Виталик. И... о боги! Боги, демоны и все мыслимые силы! Тепло волной захлестнуло меня, радость и покой разлились по телу и вернули к жизни. — There is a house in New Orleans. They call the rising sun. And it’s been the ruin of many a poor boy. And God I know I’m one... — самый дорогой моему слуху баритон вступил... Каждая нота выходила из моей души, дрожью пробегала по всему телу, концентрировалась на кончиках пальцев, обретала сюрреалистическую плоть в струнах, потом через дэку вновь возвращалась в мою плоть. Музыка текла по венам, звенела и замирала в воздухе, разрядами уходила в наш маленький зал. Сердце мое билось в такт, я сливался с каждой песней, перетекал из припева в куплет, из трека в трек. Я перестал быть, я не умер, но и не жил, я стал музыкой. И не было никаких тревог и проблем, все ушло и все забыто, только музыка и где-то в ней, мириадом ничтожных песчинок, смешалось с самим бытием то, что когда-то было мной. Мы отыграли, мы справились. Во мне все еще бушевала эйфория, конкретных мыслей не было вообще. На негнущихся ногах я спустился со сцены, прислонил гитару к стене, улыбнулся и что-то ответил знакомым, которые поздравляли, хвалили, лезли обниматься, хлопали по спине и говорили что-то воодушевляющее. Я добрел до бытовки и сел на низкую деревянную лавку, прислонившись головой к холодной стене. Минуту спустя лавка вздрогнула. Рядом со мной на нее всем своим весом рухнул Дубинин. — Володя, мы сделали это! — он весь светился от счастья. — Володя, ты понимаешь, мы справились! Мы смогли. Ты слышишь? Слышишь, как все довольны? Я смотрел во все глаза и не мог ничего ответить. Как он прекрасен, как он дорог мне! Какой он родной! Виталик придвинулся поближе, его дыхание обжигало, от всего тела так и перло неудержимой силой. Шершавая ладонь коснулась моей щеки, и губы тут же обожгло поцелуем. Я взлетел, вырвался из тела и воспарил высоко над домом, улицей, городом, над всей планетой. Я летел огненным лучом, пока его губы нежно ласкали мои. Я сиял как сверхновая от каждого нового движения умелого языка. Мои руки обвили Дубинина, крепко прижимая к себе, сцепились железной хваткой, не желая выпускать из объятий. Никогда и никому я не отвечал на поцелуй с таким вожделением, ни под чьей властью я не таял вот так, словно в жерле вулкана. Мой Виталик! Мой басист! Наш поцелуй длился целую вечность и, казалось бы, пару секунд. Виталик отстранился от меня, он тяжело дишал. — Ты мой, Володя. Как я хотел этого. Сукин ты сын! Как я эти полгода хотел схватить тебя, зацеловать и искусать всего до синяков! Ты только мой! Я люблю тебя, Володя! "БРЫЫЫЫНЬ", где-то там глубоко лопнула струна. "Это не правильно" — сиреной завопил мой внутренний голос! Так не должно быть! Что? Куда? Зачем? Свет догорел и обернулся в ранящие угли, я был зол на себя. Так не должно быть, это не правильно! Нельзя дать ЭТОМУ начаться. Нет и еще раз нет! У меня совсем другая судьба. Я не свяжусь с басистом, я не свяжусь с мужчиной. Такому не бывать. НИКОГДА! Безудержное счастье обернулось в злость на себя самого, я мысленно изо всех сил врезал себе по морде. Я вскочил, оттолкнул Виталика и, стремглав выбежал в корридор, кинулся к лестнице, запнулся о ступеньку, ударил колено, но ходу не сбавил. Я неистово дергал дверь, только через пару неудачных попыток, осознав, что Бурый закрыл репбазу на время концерта. Справившись с защелкой я оказался на прохладном апрельском воздухе и ринулся вперед, отгоняя от себя ядовитые, жалящие мысли. Нет, я не дам этому случиться, это неправильно, это опасно, это разобъет мне сердце! Я бежал, спотыкаясь и натыкаясь на поздних прохожих. В голове был ураган на десять баллов. Меня разрывало от того, что каждая отдельная часть тела рендомно рвалась в разные стороны. Силой воли и отчаянного безумия я собирал себя воедино и продолжал свой бег. Я сел на автобус, потом на второй, на третий, окольными путями я добрался до дома, состояние у меня было хуже чем у ботана после первой в жизни пьянки, я и имени своего не помнил, а ноги не разбирали куда идти, мною колотило. — Холст? Ты? Холстинин! Кто здесь? Я таки добрел до своего двора в Люберцах. Около дома стоял мой старый товарищь Зодди. Он тоже был на концерте, но, учитывая, что я так долго колесил, немудрено, что домой он добрался раньше. В руках Зоддик сжимал неизменную бутылку потвейна. — Что ты такой белый? Курнул, что ли? — кажется, он потрусил меня за плечо. — Я? Я нет. Что? Что ты тут делаешь? — Сука! Точно курнул! Я живут тут уже восемь лет как! — Нет. Я не это. Ты ж знаешь, я не того. — Меня колотило как в горячке, я схватился за стену и сполз на землю. — На, хлебни, попустись. Что ж ты, Володя, себя до такого довел? Я сделал большой глоток, еще один. — Честно, Зоддик. Я ничего. Я просто. Просто вот. Высоко-высоко в небе, там, куда не долетала даже мысль ни одного человека, кто-то загадочный громко смеялся, потешаясь надо мной, глядя, как механизм вселенной щелкнул, заскрипел и колесики замерли.