Ария, которая не прозвучала

Старая мозаичная улочка делала мягкий поворот и уводила к набережной, на сонный город опускались сумерки. Самые обыкновенные, ничем не примечательные сумерки. Я брел по городу, который за шесть лет так и не смог стать мне родным, брел бездумно, радуясь пустынному умиротворению. Я вдыхал аромат сладкой акации, май легко окутывал меня своим теплом. Все так хорошо и так привычно. Я — Володя Холстинин. Я успешный инженер и вот уже 6 лет работаю в городе Рига. С тех пор, как перевелся туда на учебу в далеком 1976, я принял твердое решение остаться тут. Не то, чтобы этот город, люди или работа тут мне особо нравились. Просто это было гораздо легче, нежели выдумывать что-то новое, принимать решения и делать какие-то поступки. Становилось все темнее, я наблюдал, как в домах загораются окна и пытался угадать, счастливы ли люди, прячущиеся за этими стеклами. Ох, я вновь спешу. Это ведь для меня прошло шесть лет. Много дней и часов, это для меня все происходящее — сплошная рутина, а слушатель небось думает, что кто-то тут перебрал и что-то напутал. Нет. Весной 1976 я успешно закрыл сессию и, используя все свои возможные связи и знакомства, перевелся на учебу в Латвию. Тут уже, спустя один семестр, перешел на заочное отделение и начал работать. Я больше никогда не играл. Никаких групп, никакого написания музыки. Волшебные сумерки умерли, так и не родившись. Черт, как мне сейчас стыдно, но я просто исчез. Не отвечал на звонки, избегал ребят в универе, ходил окольными путями домой. Где-то через месяц я возобновил общение с Лешей. Ему я сказал, что приоритеты у меня изменились, я принял решение полностью посвятить себя науке, а творчество было ошибкой. Нет, не творчество, тогда я был точно уверен, что ошибкой был Виталик, ошибкой были мои всепоглощающие чувства к нему, просто потому, что так нельзя, но я не признавался никому, включая самого себя. А музыка была для меня нашим с Виталей миром, я просто не мог находиться там без своего басиста. Все было куда проще списать на мою серьезность, зрелость и прочую ерунду. Мы таскались с Лешей, пока я добивал сессию и собирал документы на перевод. Я был каждый день словно в тумане, понятия не имел, зачем я все это делаю, но делал. А потом пришел ответ из Риги и я за один день собрал сумку, сел ночью на автобус и покинул Москву, покинул своего басиста теперь уже навсегда. Не могу сказать, что жизнь в Риге была такой уж сладкой. Меня хорошенько потаскало мордой по брусчатке, да и вообще по ебаному бездорожью. Меня закалило как в древней кузнице, я стал несокрушимый и несгибаемый. Мало, что теперь могло заставить меня волноваться, я привык к мысли, что я — один из лучших в своем деле, а трудности нужны только для того, чтобы их преодолевать, просто проходить через них. Зато сейчас я на вершине, сейчас я силен и успешен, сейчас у меня все прекрасно, у меня все есть, включая огромную черную дыру на месте, где когда-то было сердце. Забыл ли я Дубинина? Я больше не страдал, не испытывал голод по нему, мне больше не снились его руки, его кудряшки и глаза цвета пива. Но я ни на миг не забывал о Виталике. Через общих знакомых я знал о нем все. Все о его учебе, работах, о его коллективах. Оказалось, что в 1977 родилась новая группа. Название ее... Хэх... Виталик тяготел к заумным словечкам, звучало название как Altera Vita, что означало другая жизнь. Я совру, если скажу, что никогда не пытался связать это название с... даже не знаю с чем, с теми глупыми, где-то еще совсем детскими чувствами, которые мы испытали. Я следил за его продвижением вперед, я желал Дубинину успеха, как никому другому, но, что-то постоянно не ладилось, музыканты то приходили, то уходили, стили постоянно менялись, во всяком случае, так я слышал по отзывам. Его то приглашали сразу везде, то забывали о нем. Я наблюдал за этим со стороны, собирая новости, как мозаику, отфильтровывая откровенный бред, дорисовывая что-то в своей фантазии. Наблюдал, а сам продолжал жить, строя свой картонный мир из совершенно ненужных вещей, становясь все успешнее, возводя стены все крепче, стены, которые совершенно не нужны были мне. Итак, Рига, вечер! Я уже дошел до набережной и вдыхал приятный влажный воздух. Я возвращался домой со своей новой работы, где в 24 года я занял должность главного инженера. Я был чертовски горд собой. Подумалось, что стоит заскочить в магазин за бутылкой вина и отметить мою новую должность с Луизой. Ох да. Я так увлеченно вспоминал о Виталике и о своей профессиональной жизни в целом, что забыл о своей личной жизни. Вот уже год, как я живу с девушкой Луизой. Мы сняли маленькую квартиру на первом этаже в старом городе, с выходом во внутренний заросший двор. Я всегда мечтал о подобном жилище, но... но только не с тем человеком. Хотя и в этом я не признавался. Луиза была хорошей, она была удобной. Никаких волновых эмоций, взрывов, скандалов, допросов. Мне было просто сыто и спокойно, а ничего другого моя мечущаяся и ненавидящая все вокруг душа и не желала. Без музыки, без Виталика, без гитары в руках все было не тем, совершенно не тем и никогда нужным не станет. — Володя! Тебе звонили! — закричала Луиза, едва я вошел в прихожую, — Оу! У нас праздник? — она заметила в моих руках бутылку вина — Да! Получил я таки ту должность. Теперь я не просто Володя Холстинин, я главный инженер, — в тот же миг, я понял, сколь натянутая, лицемерная улыбка сейчас на моем лице и сколь искренне за меня радуется Луиза. Она повисла у меня на шее и чмокнула в щеку.

***

— Ах, так вот же. Я совсем забыла, — вдруг заговорила Луиза, когда мы уже почти убили наш ужин и просто потягивали вино, — тебе звонил какой-то друг из Москвы, сказал, что вы учились вместе. Я потянулся к куртке и начал искать сигареты, рассеяно шаря по карманам, я спросил: — И, что за друг? Хоть представился? Давно это было, я уже и забыл всех. — Представился. Ой! Голос такой приятный, вообще, мне показалось, что человек он очень милый. Виталий его зовут. Я вздрогнул. Нет, я не шучу, меня начала колотить самая настоящая дрожь. Куртка вылетела из рук, я схватился за край стола, расшатал его, и вот уже на пол полетел бокал. Ничего не чувствующими пальцами я как-то нашарил коробку сигарет, достал одну и с третьей попытки подкурил. — Что с тобой, Володя? — Луиза присела на корточки возле меня и взволновано смотрела. Ну и видок был у меня небось. — Все в порядке. Устал просто. Перенервничал, вино ударило в голову. — Я поспешил встать и выйти на балкон, нервно закурил и уже оттуда крикнул обратно в кухню, — что он хотел? — Я изо всех сил старался, чтобы мой голос не дрожал. — Ой, я ничего толком не поняла. Я так поняла, вы вместе играли в группе? А ты мне ничего не говорил. В группе? Вместе? Играли? Мы с Виталиком были самой группой, ее духом. Мы были... Мы... — Да, было дело. По молодости. Так что он хотел? — Я начинал нервничать, что Луиза так затягивает. Бронированная дверь, сдерживающая мои эмоции шесть лет, начала натужно скрипеть и выпирать под давлением, раздражение и нетерпение накатили волной. — Ой, он что-то невнятно говорил о том, что восстанавливает свою группу... как там ее... Альта? Альфа? — Альтера Вита, — я не выдержал и прервал ее. — В общем, он сказал, что через две недели у него дебютный концерт, и он хочет тебя пригласить. Я ему сказала, что передам. Ой да ладно, это ерунда все, ты лучше расскажи, как там у тебя дела, как должность новая? Ты кабинет уже видел? С подчиненными познакомился? Луиза продолжала щебетать не умолкая, но я не слушал. Все вокруг превратилось в невнятный шум. Даже если бы возле меня сейчас рванула атомная бомба и из нее повыбегали бы цыгане с медведями и табуном лошадей, вряд ли я бы заметил. Виталик! Виталик позвал меня. Виталик хочет меня видеть. Бронированная дверь внутри меня рванула, разлетаясь на осколки, все чувства хлынули внутрь меня, словно я только вчера их испытал впервые. Тяжелой волной расплавленного свинца меня накрыло с головой. Виталик звонил мне, чтобы позвать на концерт. — Мой Виталик, мой басист... — прошептал я, выдыхая дым. — Что? Володя, ты сказал что-то? Я промолчал. Я просто молчал, а у меня на лице играла самая блаженная улыбка. ДУБИНИН! ДУБИНИН! ДУБИНИН! Засыпая, я таращился в потолок, боясь закрыть глаза — а вдруг это сон и уснув, я проснусь. А в моей голове продолжало биться имя Виталик. Ну и что, что я только-только устроился на эту работу? Только получил новую должность? К черту все! Шестого июня я должен быть в Москве, значит я на больничном! Луиза смотрела на меня как на психа. Да я и правда был сам на себя не похож. Я был на взводе постоянно, я гудел, как комбик под напряжением. Она никак не могла понять, какого лешего мне вдруг понадобилось в Москве, чего ради я срываюсь из-за рядового концерта. К счастью, она не донимала расспросами. Но я собирался, я считал дни, часы, минуты. Виталик не позвонил во второй раз, а я все не решался набрать номер, который мне когда-то дал Леша. Меня мучили страхи, что, возможно, произошла какая-то ошибка... возможно звонил Виталик вовсе не мне. Хотя? Ну откуда он взял мой номер? Это же надо было целенаправленно искать. Да! Он хочет видеть меня! Нет, это какая-то ошибка! Да, он тоже все еще чувствует все то, что испытывал ко мне! Нет, это будет просто дружеская встреча!

***

В день отъезда я вновь чувствовал себя 18-летним пацаном, внутри бурлило все как тогда, когда я собирался на наш первый концерт, эмоции накатывали волнами, смывая, как песок, слои многолетнего забытья. Я уселся в автобус, устроив на коленях дорожную сумку, достал Хэмингуэя. О боги! Да какие там книги? Мне совершенно ничего не шло в голову. Восемь долгих часов поездки, мы пересекли границу и остановились где-то в придорожном кафе, до Москвы оставалось еще очень далеко. Для меня она была на расстоянии целой вечности и всего протянутой руки одновременно. Я вошел в тускло освещенное помещение, где уставшие пассажиры суетились и громко требовали кофе и бутербродов. За стойкой стояла женщина лет пятидесяти, она вертелась волчком, едва успевая разогревать бутерброды и разливать коричневую жижу, именуемую тут кофе. — Можно от вас позвонить? — спросил я женщину, пробившись сквозь толпу. Она уставилась на меня довольно удивленно. — А телеграмму тебе отправить не надо? — Только позвонить, — я положил на стойку новенькую десятку, бровь женщины поползла вверх. — В дальнем углу столик, там телефон. — она кивнула в темный угол, где стоял маленький столик, заваленный папками, книгами учета и прочей канцелярией. — Благодарю Вас. Я подошел к телефону, достал из кармана бумажку с номером Виталика, аккуратно разгладил ее, я выучил этот номер наизусть, но почему-то панически боялся ошибиться. Непослушными пальцами я провернул диск, набрал код Москвы, потом семь заветных цифр. Послышались гудки... — Алло? — Виталик! Виталик! Сердце заколотилось, грудь предательски сперло, рискуя раздавить все внутри. — Это я. Я еду. Я буду на концерте. — Спасибо, — голос Виталика был непривычно тихим. Вот так вот 6 лет не общаться, а потом просто сказать, что я еду и ничего не надо объяснять, просто каждой клеточкой тела слышать, что он ждет, — Спасибо, что ты будешь. И все. Пара коротких слов. Я себя ненавидел за ту ошибку, за всю ту жуть, что я вынудил испытать себя и, возможно, Виталика. Было ли ему больно, когда я сбежал? Почему он позвал меня вновь? В груди бушевали лед и пламя одновременно, пламя дарящее тепло от искалеченной, но так и не угасшей любви и лед, сковывающий страхом, ужасом, стыдом и неверием, что можно, что-то исправить. Я ехал дальше, за окном пролетали маленькие селения, зеленые пейзажи, бодро бежали речушки и сияло солнце. А я думал, что же я делаю, черт возьми? Что я, мать вашу, делаю? Куда я еду? Что из всего этого будет? Я просто шел, вслепую, наугад, как во сне. Вдь не бывает такого, чтобы просто так, на ровном месте, возник второй шанс. Не бывает, чтобы все взялось из ниоткуда. Я во сне. Я мать его во сне. Но тогда я предпочел бы, чтобы сон мой стал вечным. Ведь жизнь стоит, чтобы еще раз увидеть, как он, улыбаясь, сияет со сцены, а дальше будь, что будет.

***

В Москве я расквартировался у родителей в Люберцах. Старики были искренне рады меня видеть, я же старался вести себя естественно, говорил о том, что просто соскучился за Москвой и старыми товарищами, что хочу сделать передышку перед новой работой. Честно говорил о концерте, что хочу встретить старых друзей, тех, с кем прошли так много, а сердце дребезжало словно в клетке, пока слова мои были легки и понятны, мое глупое сердце жаждало заорать на весь мир о том, как я жажду встречи с Виталиком. Я ожидал, что шестого июня не буду находить себе места, но с самого утра я был как деревянный, нервная система стала алмазными трубами, заполненными лавой — несгибаемыми, но жгущими насквозь. Я проглотил завтрак, даже не заметив, что это было, бесцельно пошатался по квартире и вышел на улицу. Я отправился к своему старому товарищу Андрею, который на тот момент подрабатывал написанием курсовых и дипломных. На съемной квартире у Андрея, которая больше смахивала на некую подпольную контору, почти всегда шаталось полным полно ботаников, желающих подзаработать и раздолбаев, не желающих, но вынужденных расстаться с деньгами за хоть какую-то оценку. Там я провел несколько часов, просто болтая с ребятами. Я говорил о чем-то, вспоминал студенческие годы, рассказывал об учебе и работе в Риге, но я и сам был бы не в состоянии повторить свое предыдущее предложение. Тревога обрела форму и объем и засела где-то между поджелудочной и солнечным сплетением, там она ворочалась во всю, крутилась, толкалась и мешала дышать. Я поминутно смотрел на часы, а проклятая стрелка словно замерла на месте, последние часы до концерта тянулись засахаренным сиропом. В Москве я находился второй день, но упорно не желал давать о себе знать Дубинину. Почему? Сам не знаю. Я чувствовал, что срок не настал. Срок, час, миг должен был наступить непременно шестого июня на концерте. Шестое июня, шестого месяца, спустя шесть долгих лет после нашего расставания. "Шесть! Шесть! Шесть!". Часы пробили шесть вечера, чек уже начался. Я поставил на стол недопитую бутылку пива, попрощался со знакомыми и отправился на концерт. Концерт был назначен на семь вечера в доме культуры, который местные рокеры прозвали Арт-базой. Заправлял там концертами некий Макс - до мозга костей металлист по призванию, но скромный культурный деятель по профессии. Я шел по старым аллеям, вдыхая запах отцветающих каштанов. Солнце сияло, вокруг бродили праздные гуляки, на душе было необыкновенно радостно! К черту все! Я специально петлял в переулках, оттягивая минуту, когда придется войти в Дом культуры. Хотелось! Хотелось лететь на крыльях. Но страх был чертовски силен и я оттягивал момент. Последний поворот, последний переулок, я уже слышу, как отдельные компании шумят возле главного входа. С глуповатой улыбкой я подхожу ближе, здороваюсь со знакомыми, отвечаю на какие-то вопросы. Людей на улице все меньше, все заходят в зал, я слышу первые аккорды, встаю в углу с самого края, начинающей бушевать толпы. И смотрю на сцену. Кожаные штаны, черная футболка в обтяжку, бас. ВИТАЛИК! Я воскрес, от одного этого взгляда я воскрес, я потерял дар речи, я протрезвел за все шесть гребаных лет. ВИТАЛИК! — There is a house in New Orleans. They call the rising sun. And it’s been the ruin of many a poor boy. And God I know I’m one... Сколько было сыграно песен? Кто ко мне подходил? Что я делал? Кто-то протянул мне бутылку портвейна, которую я выпил, даже не заметив. В финале они играли какую-то свою песню, вокалист, здорово отработавший свои часы, почти отдыхал и я слушал только Виталика, я был уже под самой сценой, а моя душа огненным штормом металась над ней, я захлебывался горячей болью в груди. Я воскрес! Вот разгоряченный и довольный Виталик спрыгивает со сцены, к нему подбегает куча народу, девушки толпами вешаются на шею, парни похлопывают по спине и говорят, как он крут. А я? Я стою в сторонке, в груди болит, с меня сошло сто потов, но я не хочу лезть в гущу, пробиваться через остальных. Я тихо жду своей очереди. Люди понемногу разошлись, я сделал шаг, наши глаза встретились. В тот момент я понял, что это не ошибка, это не дружеская встреча. ДА! Мой басист ждал меня так же, как и я его. — Я тобой горжусь, — выдохнул я, шагнув вперед и крепко обняв Виталика. Он прижимался ко мне всем телом, словно и не было шесть лет разлуки, словно и не сбегал я никогда, словно и не вычеркнули мы друг друга из жизни на долгие года. — Спасибо. — Ты очень вырос. Я тобой горжусь. — Я лепетал это, уткнувшись в шею Дубинина, а его руки сжимались на моей спине, обещая синяки. — В твоих объятиях так хорошо... — Прошептал Виталик и зарылся в мои волосы. Я опустил руки, обхватил его за талию. Не знаю, пялился ли на нас кто-то, музыканты конечно косились, несколько расфуфыренных девчонок нервно топтались у лестницы. Мне было плевать. Впервые за чертовы шесть лет мне было плевать вообще на все. Мой басист в моих объятиях, и пусть весь мир канет в бездну, я не сдвинусь с этого места. В тот вечер нам не удалось остаться наедине, Виталика утащили за собой музыканты, а я пошел домой, разрываемый эмоциями. По дороге я встретил старую подругу еще с музыкальной школы, и в тот момент осознал, что если не волью в себя галлон пива, то взорвусь. Нет, ничего такого не было. Моя голова кружилась, мы просто болтали с Ирой, я рассказывал ей какие-то небылицы, я жрал пиво, а мой адреналин жрал алкоголь в моей крови. Я летал над городом, я снова жил. "В твоих объятиях так хорошо" — вновь прозвучало в моей голове, когда я ложился спать. — Я попал. Окончательно и бесповоротно попал. — Громко сказал я себе, падая на подушку и моментально отключаясь. Высоко-высоко в небе, там, куда не долетала даже мысль ни одного человека, кто-то загадочный наблюдал как в песочных часах осыпались последние песчинки, потом постучал по опустевшей верхней колбе, глубоко вздохнул. — Срок пришел, — произнес он голосом, который не могло услышать ничто в нашей вселенной. Он перевел взгляд на загадочный механизм, колесики натужно заскрипели, ржавчина крохотными кусочками начала опадать. Медленно, тяжело, с остановками, таинственный механизм заработал вновь, выпустив вторую искру. Я крепко спал, окутанный дымкой восторга и эйфории, а за окном фениксом пролетела падающая звезда.