addiction

Дни сменяли друг друга. Ничего, совершенно ничего не происходило в жизни Галлагера. Но убивало его другое. Медленно, по капле убивали мысли, что так будет до конца его дней. Бессмысленное существование, выживание непонятно ради чего и для кого. Разве есть смысл во всем этом без него? Яд, словно плескавшийся в крови, заставляет морщиться от боли, корчиться в агонии, а после, лежать с широко распахнутыми глазами и пялиться в потолок. Никаких мыслей. Пустота. Это все что у него есть. Он пустой, и вокруг него все точно такое же. Выталкивая себя из кровати, он заставлял себя есть, не чувствуя вкуса, заставлял разговаривать с людьми, не понимая смысла сказанного. А телефон, который он доставал каждый вечер, обжигал руки. Не решаясь и снова проклиная себя за это, он швырял несчастную трубку подальше, и отворачивался, пытаясь уснуть. Он не может. Просто не имеет права позвонить. Что он скажет? "Я так чертовски соскучился, что готов приехать к тебе прямо сейчас" или еще лучше "Прости меня". Как жалко все это звучит, как мерзко даже думать об этом. Но экран телефона все мигал, намекая, что, возможно, это единственный вариант. Просто позвонить. Единственный шанс. Даже если он услышит неизменное "Пошел нахуй, Галлагер". Рука невольно тянется к мобильнику, все мысли в миг исчезают, оставляя только безумное желание набрать номер. Тот самый номер. Волнами накатывает вся пережитая боль, все то, что он чувствовал на протяжении многих месяцев. С головой накрывает вина, он причинил так много боли ему. Сложно сделать последний шаг и решиться. Йен лежит на кровати сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев начинают синеть. Он набирает номер... Гудки. И звуки такого знакомого голоса, такого родного, заставляют поежиться, нервно передернуть плечами, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Автоответчик. И привычный бархатный голос предлагает перезвонить позже или пойти нахуй. Йен, возможно даже улыбнулся бы этому. Если бы не было так нестерпимо больно где-то внутри. Словно из тебя вырывается все дерьмо, разрывая на части и оставляя рваной грудой мяса и обломков костей. Все-таки расхерачив телефон о стену, он выпивает дозу своих таблеток, превышая норму раз в 10, находит в себе силы подняться и достает из холодильника виски, самый лучший, оставленный для какого-то праздника. Сейчас у него праздник. Он отметит окончание всего. Гребаный Микки Милкович, о да, сейчас Йен позволяет себе произнести это имя, это блядское имя, которое заставляет сердце биться чаще. Оно заставляет прикрывать глаза и улыбаться. Заставляет вспомнить иронично приподнятые брови, легкую полу-улыбку. Микки-мать-его-Милкович. Который сейчас греет задницу в Мексике и вряд ли полыхает там от боли. Вряд ли он вообще вспоминает о нем. Надежда разбилась вдребезги, после последнего гудка. Как, блядь, иронично, ебаный автоответчик послал его нахуй. Даже не сам Мик, что обиднее всего. Но даже этого хватает, чтобы понять все, кончено. Так зачем и дальше мучить себя?! Зачем каждый блядский день притворяться, что все невъебенно хорошо?! Разве он не заслуживает избавления? Так чертовски легко было сейчас. Еще немного и вся эта агония прекратиться. Это так эгоистично, но так на него похоже. Все они, Фиона, Лип и остальные, должны будут его понять. Он не может и дальше жить ебаной надеждой, каждый день просыпаясь и засыпая с мыслями о нем... Вот оно, блядское избавление, с радостью наливая себе полный стакан, он делает жадные глотки, не замечая, что капли стекают на пол.