Соберанито

      В первый раз Суза-Муза-Лаперуза граф Медуза из Путеллы заявил о себе. Капитан Арамона поднял крышку супницы и выудил оттуда огромную ярко-малиновую перчатку с шестью пальцами. Перчатка была с левой руки, что по кодексу поединков означало вызов, посылаемый отсутствующему. Дескать, вызывающий не застал вызываемого дома, но не счел возможным откладывать объяснение на потом. Каким образом перчатка оказалась в столь любимом капитаном наваристом бульоне, оставалось загадкой, но она там была. Обалдевший от неожиданности и злости Арамона отшвырнул добычу в сторону, та пролетела над столом, отмечая свой путь жирными брызгами, и упала на пол у камина. Мышевидный слуга споро убрал супницу и вернулся с новой, в которой не было ничего неожиданного. «А могло быть» - подумал капитан, заглядывая под крышку с такой осторожностью, словно там был динамит. Но был лишь бульон. У капитана хватило ума закончить завтрак и выйти из трапезной, не глядя на наглое малиновое пятно на сером камне. Мальчишки переглядывались. У всех на лицах было удивление и непонимание происходящего. Вроде бы, обычный день – и вдруг через всю трапезную из бульона летит шестипалая перчатка, да еще с левой руки. Поневоле можно удивиться. Когда Арамона с менторами и священником удалились, унары выскочили из-за стола и столпились вокруг шестипалого чудища. Норберт поднял и распрямил истекающую бульоном перчатку. На ней было вышито подобие герба, где среди скрещенных копий и сосновых ветвей красовалось блюдо с лежащей на нем свиньей, в пузе которой был воткнут обеденный нож, а вокруг краги шли надпись, повествующая, что владельцем сего герба является благородный и голодный Суза-Муза-Лаперуза. - Что это за граф Медуза? - А где Путелла находится? Я что-то не припомню, где она на карте. - А почему шесть пальцев? Долго любоваться на трофей унарам не дал вошедший слуга, молча и равнодушно взявший перчатку из рук Катершванца.       Но это было только начало. Кэналлийцы недаром считались в Талиге лучшими военными. А уж если на тропу войны вышел сам сын соберано, которому пришлось немало прочесть о войнах, еще больше услышать из уст отца, да еще додумать самому…. Капитан Арамона, если бы знал, что будет в дальнейшем, сразу мог бы сдаться на милость графа из неведомой Путеллы. Послав Арамоне форменный вызов, Суза-Муза приступил к военным действиям. - Так, сегодня мне нужен будет уголь. Энрико на уроках рисования не отличался аккуратностью, а уж ночью, в пустом фехтовальном зале и подавно. Едва был сделан последний штрих, как вдали послышались шаги. Мальчишки успели шмыгнуть за тяжелую портьеру. Слуга прошел мимо, не заметив никого. Лишь толстая крыса пробежала через зал.       Первым подвигом стала порча портрета в фехтовальном зале. Таинственный граф изуродовал воинственный арамоний лик, пририсовав ему свинячье рыло и свинячьи же уши. Художником Медуза оказался посредственным, но унары проявили к нему снисхождение, чего нельзя было сказать про самого Арамону. - Сегодня все останутся без обеда и ужина, - провозгласил он, бродя перед выстроившимися в ряд унарами, - но если я узнаю, кто испортил портрет, то будет наказан лишь он. Трое кэналлийцев не сомневались – если бы кто-нибудь из них знал личность таинственного графа, то побежал бы докладывать капитану. Тот же Карл – тот за возможность поесть все сделает. Или «навозники» - Эстебан со товарищи. Тем плевать на Арамону, жажда мести важнее. Но «граф медуза» не раскрыл своей личины перед однокорытниками, так что теперь вопрос начальника Лаик повис в воздухе. И в молчании вдруг раздалось отчетливое: «ХРЮ!» Когда-то Энрико учили говорить, не шевеля губами. Это еще там, в Алвасете, у деда Сольего был приятель, бывший контарбандист. Одноногий, загорелый и обветренный, он часто приходил к другу выпить стаканчик-другой вина, приносил изумительную вяленую рыбу. Он и научил синеглазого мальчишку так говорить. Сначала Энрико развлекал приятелей на морском берегу, а теперь – однокорытников. - «ХРЮ» - раздалось снова. Некоторые захихикали – сначала робко, а затем все громче и громче. Капитан нахмурил густые брови, рявкнул : - Ма-алчать! И ушел к себе, еще раз напомнив, что ежели сам Суза-Муза решит прийти с повинной, то он будет в своем кабинете. Суза-Муза считал это несусветной глупостью, и раскрывать тайну не спешил.

***

      Расписать стену в зале, указав, что свинья должна быть свиньей, а не капитаном, было проще простого. Но делать это пришлось вдвоем. Альберто заболел накануне, так что было решено не беспокоить друга и не заставлять его ходить босиком по ледяным полам. Но выздоровел он на удивление быстро, и тогда троица решилась на другую шалость. А она требовала подготовки. Самым сложным, как думал Энрико, было выйти из Лаик. Но внизу, на первом этаже, нашлось не законопаченное на зиму окно. Так что выход и вход графу Медузе был обеспечен. Сложнее было пройти по лестнице – ступени скрипели, когда по ним поднимался кто-нибудь, даже легонький мальчишка. Но удалось пройти и не попасть слугам на глаза. Один раз выручила ниша, где прежде стояла статуя какого-то святого. - Квальдето цера, я бы поставил ему свечку, если бы точно знал, кому именно, - потом сказал Паоло. И вот настал торжественный миг. Удалось сбежать из библиотеки, узнать, что к Арамоне должен вот-вот заглянуть отец Герман, положить книгу на пол, поджечь ее и удрать. Сложная задача. И тут пришлось идти самому Энрико. «Отец часто говорил – хочешь, чтобы было сделано хорошо, так сделай это сам». Книгу ту подготавливали остаток ночи. Надо было выдрать страницы, наполнить книгу навозом, принесенным из конюшни, добыть спички и поджечь уже на месте. Убегая, Энрико слыша проклятия капитана. И едва успел заскочить за угол, чтобы не столкнуться нос к носу с отцом Германом. Суза-Муза был настроен решительно. И собирался идти до конца.