Соберанито

      Энрико нравилось разрабатывать план генерального сражения с капитаном Арамоной. Кровь всех Алва, что были полководцами и стратегами, текла в жилах маркиза Алвасете. И составление планов, распределение обязанностей доставляло куда больше удовольствия, чем обычные радости. А уж предвкушение результата пьянило не хуже вина. А забот для следующей проделки Сузы-Музы хватало. Надо было раздобыть поварской вертел, для чего сбежать из Лаик и вернуться незамеченным, пронести вертел и припрятать в сундуке. Надо было пробраться в кабинет капитана Арамоны, вытащить шпагу и на ее место сунуть вертел. И еще надо поставить на место гарду, чтобы не было заметно. Энрико вздохнул и бросил листок с планом действий в камин. На плане тоже красовалась печать Сузы-Музы. Пламя лизнуло бумагу. «Говорят, Чужой читает сожженные письма. Так что пускай прочтет это и поможет нам не попасться», - подумал соберанито, размышляя, как добыть ключи от кабинета. Идея пришла неожиданно - Паоло сказался больным, и ему разрешили остаться в его комнате. Так что у него было время для того, чтобы раздобыть ключ. Все они были на связке слуги, что дежурил, а дежурили «мыши» по-очереди. Паоло не раз приходилось дома таскать ключи, дабы залезть в кладовую за сладостями, которые не давали перед обедом. Или стянуть кусок-другой колбасы – покормить бездомных собак. Слуги, когда рядом не было Свина, не особо обременяли себя трудами. И вот слуга, убрав половину комнат, оставил ключ в замке и пошел по своим делам. Этого хватило Паоло, чтобы подобрать подходящий ключ. Пришлось вставать, брать связку, мчаться на другой этаж и подбирать ключи. Затем тихо забрать его со связки, вставить ключ и замок и опрометью броситься к себе. - Молодец, - похлопал его по плечу незаметно улизнувший с урока землеописания «Первый маршал», - сейчас всё и сделаю. Сам. - Почему? – с обидой спросил Паоло. - А если придут проверять, где ты? - А если Арамона подловит тебя? - Хм, - Энрико почесал подбородок, - вообще-то ты прав. Как же стучало сердце, когда в тиши капитанского кабинета он привинчивал гарду к вертелу и прятал всё это в ножны. Вертел подошел отлично, правда, из-за налипшего жира ходил с трудом, но так даже лучше. Когда сам клинок был припрятан, а дверь закрыта, а ключ брошен на пол у кабинета так, чтобы слуги его быстро нашли, у Энрико даже закружилась голова. Не то от голода, не то от волнения и осознания того, что в любой момент мог попасться. Арамона строго отчитал слугу за потерю ключа. Тот оправдывался, что сегодня даже не подходил к кабинету. - Ваша Светлость, клянусь Создателем! Как ключ мог тут валяться, на связке же был. Капитан пригрозил лишением жалованья и прошел к себе. Надо было еще собраться для поездки во дворец на представление наследника августейшей семьи. «Хоть развеяться можно» - думал он, поправляя воротник перед зеркалом. Сержанта и пятерых солдат он оставил на служебном дворе, а брать унаров было не положено – еще не прошли четыре месяца.       Заиграли трубы, дверь распахнулась, и в Триумфальный зал, чеканя шаг, вступил капитан личной королевской гвардии Лионель Савиньяк с одетым в белое наследником на руках. Принц Карл, светленький, бледненький, испуганный, ничем не напоминал красавца-отца и явно подумывал о том, чтоб расплакаться. Арамона частенько наблюдал это сосредоточенно-обиженное выражение на лицах собственных отпрысков, когда их представляли гостям. Савиньяк поравнялся с подножием трона и остановился. Рокэ Алва легко сбежал вниз, подхватил сына и поднял высоко вверх, умудрившись сохранить на лице все то же равнодушно-ироничное выражение. – Воины Талига приветствуют своего будущего короля и полководца! – возвестил Савиньяк. Сверкнули обнаженные клинки, грянула музыка! Арамона великолепным жестом выхватил шпагу одновременно со всеми и замер, пожирая глазами спину Рокэ, поднимавшего над головой внезапно разулыбавшегося наследника. То, что что-то идет не так, до ослепленного величием момента капитана дошло не сразу. Арнольд был паршивым фехтовальщиком, но шпагу в руках все-таки держал, хоть и нечасто. Эфес был знакомым, но ощущение было каким-то странным, а застывшие с поднятыми шпагами военачальники отчего-то смотрели не столько на принца, сколько на него, Арнольда Арамону, причем с трудом сдерживая смех. Капитан скосил глаза, пытаясь понять, в чем дело, и – о, ужас! Черно-белый эфес переходил не в клинок, а в нечто, весьма похожее на гусиный вертел, причем давным-давно не чищенный. Суза-Муза!!!       Троица не видела всего этого, но Энрико не сомневался – дома отец расскажет, как прошло представление наследника, волею графа Медузы превратившееся в комедию. - Представляю, как зол будет Свин, когда вернется, - сказал Альберто. - Интересно, купит он себе новую шпагу? -задумчиво спросил Паоло. - А уж как будут рады все собравшиеся на церемонию. Право, господа, они должны быть нам благодарны – скучнейшее мероприятие превратилось нашими силами в балаган, - подмигнул Энрико. - Жаль, об этом никто не узнает, - вздохнул Паоло. - Истинно добрые дела должны оставаться тайной, - тут Энрико скорчил такую "постную" рожу, что все трое рассмеялись. - Ну, друзья, - сказал, отсмеявшись, Альберто, - я сегодня не получил порции своих дел. Это никуда не годится. Вы видите старый клен вон там? Он растет перед окнами спальни капитана, дабы утреннее солнышко не слепило его и не мешало храпеть. - И что? – не понял Энрико. - А то, что мэтр Шабли всегда рад побеседовать с нами. И что у него хранится пузырек настойки кошачьего корня. А лазаю я, пожалуй, не хуже вас. - Лучше, - утешил друга Паоло. - Вот именно, будущий юнга просто обязан быть слегка обезьяной. Так что капитана Арамону по возвращении ждет незабываемая ночь.       Коты! Коты, побери их Чужой! Твари орали во всю глотку о любви и приближающейся весне, и Арамоне захотелось их передушить. Несчастный распахнул окно, намереваясь швырнуть в зверюг пустой бутылкой, и в нос ударил острый, неприятный запах. Кошачья настойка! Арамона ненавидел ее из-за Луизы. Супруга, полагая себя дамой утонченной, жаловалась на бессонницу, и втершийся к ней в доверие коновал пичкал пациентку экстрактом кошачьего корня, но капитан никогда не задумывался, чему проклятая трава обязана своим названием. И совершенно справедливо обязана. Открывшаяся Арамонову взору картина впечатляла. С дюжину котов и кошек с воплями катались по освещенной луной крыше трапезной, летом исполнявшей обязанности террасы. Обычно осторожные твари не обратили ни малейшего внимания ни на стук открываемого окна, ни на полетевшую в них бутылку. Кошки изгибались в сладострастных конвульсиях, подскакивали, переворачивались на другой бок, трясли лапами, сгибались в дугу, распрямлялись с силой сжатых пружин и орали, орали, орали… Спешно поднятые слуги притащили воды, твари немного отступили, но орать и клубиться не прекратили. Море им было явно по колено. – Господин капитан, – доложил камердинер, – под окнами вашей светлости кто-то разлил кошачью настойку. Теперь, пока дождь не смоет, они не уйдут. Кто-то?! Ясное дело кто! Подождал, когда он закончит с обыском и погасит свет, вылез на крышу и разлил эту дрянь. – Сударь, – не отставал слуга, – осмелюсь предположить, что злоумышленник сам пропах этим снадобьем! Надежда вспыхнула и угасла. Суза-Муза был хитер, как Леворукий. «Кошачьим корнем» благоухали трапезная, унарские спальни и ведущие к ним лестницы. Отыскать злоумышленника в захлестнувших Лаик волнах аромата было невозможно. Арамона с тоской взглянул на светлеющее небо. Коты продолжали выть, голова раскалывалась, а впереди был длинный день, наполненный дурацкими разговорами, отвратительными физиономиями, звоном шпаг, грохотом отодвигающихся стульев и ожиданием новых неприятностей. Спускаясь к завтраку, капитан ненавидел кошачий корень, котов, слуг, унаров, отца Германа, маршала, короля, Создателя всего сущего и само сущее, и ненависть эта требовала выхода.