Соберанито

      Святой отец выругался вполголоса, помянув Леворукого и всех кошек его. В другое время Энрико бы хихикнул, но не сейчас. Его волновала судьба пленников. - Идите к себе, унар. Я обещаю, что открою Галерею. - Можно я с вами? - Нет. Идите в свою комнату и постарайтесь уснуть. Завтра вы все узнаете. Отец Герман говорил таким тоном, что спорить с ним не хотелось. Он не спросил, как Энрико умудрился выйти из своей кельи. И хорошо – у кэналлийца не было никакого желания выдавать свою тайну. Энрико проскользнул по темному коридору, открыл дверь и привычно уселся на кровати. Сна не было ни в одном глазу.

***

– Вы пьяны, капитан, – жестко сказал клирик, – и пьяны безобразно. Сейчас вы ничего не соображаете, поговорим завтра. – Олларианец подхватил перчатки и собрался было выйти, но Арамона, которому вдруг понадобился собеседник, счел уместным поддержать беседу. – Да, – изрек он, – я, ик, пьян… Но у меня, ик, есть причины. – Капитан еще раз грохнул кружкой об стол. – Эта сволочь… Суза-Муза… покусилась, ик, на мою честь! – На вашу честь? – тонко улыбнулся клирик. – Вы отнюдь не похожи на даму, тем более способную вызвать желание у графа. – Разрубленный Змей, – проревел Арамона, – вы что, с крыши грохнулись? Этот гад украл мой, ик, орден и мои, ик, штаны. И повесил, ик. В трапезной! – Значит, вертелом дело не кончилось? – кивнул священник. – Я так и думал… Итак, вы празднуете воссоединение с вашими многоуважаемыми панталонами? Не смею вам мешать. – Змеюка, – укоризненно пробормотал Арамона, у которого ярость сменилась жалостью к своей персоне, – как есть, аспид. Никто меня не понимает… Только б в душу плюнуть… А эти шестеро, чтоб им… Так хорошо, ик, все было. Поймал я этого, ик, сыночка… И Его Прио… приовсященство хотел… А тут эти… шестеро! Врут ведь… Все мне врут… А Суза-Муза… И маршал, ик, еще… При всех… Никто меня… – Прекратите ныть и отправляйтесь спать. – Нельзя, – неожиданно твердо произнес капитан и хитро посмотрел на Германа: – Я, ик, на службе. У меня шесть арестованных крамольников. Надо устроить, ик, допрос. – Капитан попробовал встать, но зад не желал отрываться от кресла. – Тогда пусть, ик, приведут их сюда. - Вы – осёл, - спокойно сказал отец Герман, - давайте сюда ключ. - – Я вам не осел, – поднял толстый палец Арамона. – Я, ик, капитан королевской гвардии! А запер я преступников! Этого, сына Эгмонта, запер и этих, других… А того, что признавался, я не тронул. Мне… ик, неприятности ни к чему. Но отец Герман уже не слушал, он забрал ключ и почти бегом помчался по лестнице.       Энрико напряженно вслушивался в звуки ночного Лаик. Но вот где-то послышались голоса, похоже, святой отец советовал унарам побыстрее лечь спать и забыть то, что они видели и слышали. - Вам могло показаться что угодно. «Уфф, хвала Абвениям» - подумал Энрико, забираясь в постель. Вскоре всё стихло.

***

Сон был так похож на явь, что трудно различить. Похожие сны Энрико видел, когда тяжело болел и метался в жару. Но сейчас-то он был не болен. Тогда отчего снились стены Лаик, и нечто темное, бесформенное, жуткое? Он видел, как тьма охватывает его друзей, будто оборачивает плотным коконом. Паоло и Ричард… Они стояли, безропотно позволяя себя увести. И это «нечто» было весьма злобным. Древняя злость пропитала стены Лаик, переходы и коридоры, так что Зло стало осязаемым. И его можно было не только пощупать – оно было ледяным, как рука мертвеца. Но и почуять – пахло сыростью, гнилью и разрытой землей. - Иди, - вдруг услышал он женский голос. Она была босая, в длинной тунике, а в руке держала лилию, от которой исходил сильный аромат. Глаза ее были такими же синими, как у самого Энрико Энрико сел на кровати, не открывая глаз. - Вставай и иди, - повторила она, - будет трудно, но ты справишься. Иначе сон будет явью, тьма накроет свет. Только ты можешь помочь им. В твоих жилах течет кровь Четверых. Энрико хотел возразить, мол, не Четверых, а лишь Ветра, да и то наполовину. Но вместо этого сказал: - Хорошо. И с закрытыми глазами стал одеваться. Никто и не подумал закрыть ему двери, и тех унаров, что были заперты с вечера в Галерее, не стали запирать. Энрико шел по темным коридорам, уже привычно, как днем. И слушал её голос, что отдавался в голове и подсказывал, куда идти. А тем временем в комнату Ричарда вошел Паоло. - Ричард, ты спишь? – Паоло?! – Ты не против? Еще бы Дик был против! Паоло оказался хорошим парнем, и потом эта ночь… Она никогда не кончится! – Я рад, заходи, садись. – Некогда, мне нужно срочно ехать, но я должен тебе кое-что сказать. Это старое. Очень старое, но оно принадлежит тебе. – Ты уезжаешь? – Дикон ничего не понимал. – С кем, куда? – Так получилось, – улыбнулся кэналлиец, – запомни: «Их четверо. Всегда четверо. Навечно четверо, но сердце должно быть одно. Сердце Зверя, глядящего в Закат». – Кого? Тут вошел Энрико. - Никуда ты не поедешь, - сказал он четко. Его голос был каким-то неживым, будто он разговаривал во сне. - Некогда ничего объяснять, - отец Герман стоял в дверях, не решаясь, однако войти, - рэй Кальявэра, пора, следуйте за мной. А вам, тан Окделл, лучше всего лечь спать. Тут он увидел Энрико. И зашипел потревоженной багряноземельской коброй. Он говорил, но слова были непонятными, похожими одновременно на скрежет, шипение и визг. Он не двигался с места. А Энрико стоял, расставив руки и глядя перед собой безумными глазами. - Во имя Ушедших заклинаю тебя Кровью Его, - говорил он мерно, а затем откуда-то достал железку и расцарапал себе руку. Дик зажмурился. Паоло застыл, словно восковая кукла. Выставив вперед раненую руку, Энрико пошел на священника. Тот отступал, пятясь, пока не уперся в стену. А соберанито нараспев говорил какие-то слова, смысла которых не понимал никто. Это был древний язык – даже не древнегальтарский, а нечто, более древнее, могущественное. Ричард вдруг услышал, как отозвались мощным гулом камни, из которых были сложены стены Лаик. Как они молили о пощаде. За окнами сверкнула молния, хотя грозы не было и не могло быть среди зимы. Где-то далеко на берег хлынула огромная волна, снося вытащенные из воды рыбацкие лодчонки. За окнами завыл, загудел ветер – потом в Олларии будут говорить, что по улицам пронесся смерч, который сорвал вывески и даже перевернул телеги. Отец Герман словно всосался в стену и исчез. А Энрико упал на руки Паоло. При свете свечи было видно, что в лице маркиза Алвасете нет ни кровинки. Губы посерели, дыхание было слышно еле-еле. - Квальдето цера. Что это было? - Древние силы, Паоло, - ответил Ричард, испуганно глядя на Энрико. Тот казался уже покойником. - Беги к капитану… Нет, к мэтру Шабли, - шепнул ему Паоло. Откуда-то в комнате появился Валентин.

***

***       Рокэ Алва прибыл в Лаик в пять утра. Еще была непроглядная зимняя холодная ночь, но отряд кэналлийцев во главе с соберано уже колотил в ворота. Им открыл заспанный теньент, что-то испуганно пробормотал, и тут же ворота открылись. Арамона протрезвел, узнав, какие гости наведались в столь неурочный час Все унары еще крепко спали. И пока в старом аббатстве бушевали древние силы стихий, они спали еще крепче, словно их что-то усыпило. Проснулся лишь будущий Повелитель Волн, услышав зов найери. И сейчас вместе с Паоло и Ричардом были возле Энрико. Перед визитом Первого маршала мэтр Шабли отправил их спать. - Зд-дравия желаю, господин маршал, - Арамона вытянулся по стойке «смирно» - могу доложить, что во вверенном мне учреждении… - Где мой сын? - Он в своей комнате, наверное, спит. Вместе с Вороном приехал врач-мориск. Энрико по-прежнему не подавал признаков жизни. - Ему пришлось схватиться с очень могущественным противником, - сказа вдруг на кэналли сухопарый старик-лекарь, - силы ушли все. Но он восстановится. - Я знаю, - кивнул Ворон. И Рокэ долго сидел у кровати сына, держа его за руку. Пока не услышал, что юноша начал спокойно дышать, как во сне, а на белых щеках появился слабый румянец.