Negan

Шерри никогда не любила персики. У её бабушки была ферма, где кругом были фруктовые деревья. Персиковые пироги, торты, варенье, мороженное – всё это из раза в раз отбивало желание даже близко подходить к бархатистому летнему фрукту. Вот и сейчас, когда «цепные псы» Нигана привозят из очередного поселения свою дань, неизменно оказывающуюся на красивых тарелках в самом сердце гарема, Шерри воротит нос и даже близко не подходит к фруктовому блюду. Ей хочется пива или виски. Хочется снова петь в тусклом дешёвом баре в теплую летнюю ночь. И жутко хочется курить. Но пока остальные довольствуются принесенными деликатесами, Шерри сидит в своей комнате и мнёт пачку из-под сигарет. Она открывает крышку, вдыхает слабый запах никотина, потёртой бумаги и… тут же закрывает красный «Marlboro». Обычно ей приносят какие-нибудь женские слабые сигареты с обязательной приставкой «лайт», но она тайком меняет их на более крепкие и мужские. Это её личный маленький бунт. Только сейчас как бы ей не хотелось курить, семь нетронутых сигарет так и лежат в пачке, сбиваясь в кучу с каждым движением руки. – Шерри, ты же понимаешь, что я обязан сообщить ему? – доктор Карсон откладывает медицинские приборы в сторону. Его руки слегка дрожат. – Я знаю. Пожалуйста, позволь мне сделать это. Я скажу. Скажу ему сегодня. Обещаю, – Шерри аккуратно слезает с кресла, одёргивая платье. Она кладёт руку на плечо доктора и в её взгляде плещется такая тоска и сожаление, что Карсон ломается. Он кивает и отворачивается, словно ему есть, чего стыдится. Он же просто врач. Он ни в чём не виноват. Выглаженные и постиранные простыни пахнут порошком. Шерри утыкается в них носом и вдыхает приятный запах снова и снова. Она звездой раскинулась на левой половине кровати, синий махровый халат задрался неприлично высоко. Но Шерри было всё равно. Кровать казалась такой теплой, что хотелось уснуть на ней и никогда не просыпаться, до конца дней нежиться в чистом белье и уюте. Справа простынь холодная и гладкая. Шерри никогда там не лежит. Правая половина не для неё. Она всегда пустая. Красный «Marlboro» всё так же зажат в руке и всё так же призывно манит опустошить себя всего на одну сигарету. Но Шерри держится, машинально продолжая «играться» с куском картона, отчего по потёртой поверхности расползаются трещинки. Тук-тук-тук. Шерри ненавидит стук в дверь с недавних пор. Эта фикция ужасно раздражает. Ему нет надобности стучать, но ему нравится, когда от его стука по ту сторону люди замирают и сжимаются от испуга и неизвестности. Шерри даже не шевельнулась. Ниган вальяжно заходит в комнату, прикрывая за собой дверь. Из коридора слышится звук разбитого стекла. Эмбер опять пьёт и бьёт стаканы. – Таня, сказала, ты хотела меня видеть, – Ниган оглядывает почти нагую Шерри и на губах сама собой появляется ухмылка. Пожалуй, из всех жён, только эта не перестает его удивлять. – Надеюсь, у тебя что-то важное, потому что у меня чертовски много дел сегодня, – Ниган ложится на свою половину, поставив правый локоть под голову. Шерри видит в его глазах неприкрытый интерес. Красный «Marlboro» с хрустом сминается в руке. Ниган ждёт. Он знает, что сейчас она наберётся храбрости и выдаст ему что-нибудь весёлое или глупое. Она часто так делает. Старается быть не похожей на других, удивлять не только ночью, но и днём. Что сказать, любимица. – Ниган, я…, – Шерри приподнимается на локте и делает один глубокий вдох. Мир замирает. Ниган был у Тани. Запах персиков перемешивается с приторными женскими духами и такого сочетания, она не выдерживает. В один прыжок Шерри перелетает через Нигана, больно ударив того ногой в бок. Хлопает дверь уборной и тут же включается кран. Руки упираются в холодный кафель, короткие ногти неприятно царапают белое покрытие. Шерри кажется, что ещё немного и она выплеснет наружу не только содержимое желудка, но и все свои органы. Ей хочется курить, сидя на каком-нибудь высоком и зелёном холме, с мягкой травой, красивыми цветами. В полном одиночестве... У зубной пасты приятный мятный вкус. Шерри поласкает рот, глядя в чистое навесное зеркало. Раньше она любила рассматривать себя в зеркалах, неизменно останавливалась возле витринных окон, чтобы поправить выбившуюся прядку или съехавшие очки, даже если выглядело идеально. В такие моменты Дуайт изваянием замирал за её спиной, смешно закатывая глаза, пока она за руку не притягивала его к себе. Сейчас она редко любуется своим отражением. Прядки больше не торчат, очков она не носит, а Дуайт больше не закатывает глаза и не смотрится в зеркало. – Ты же сама хотела этого. Мечтала об этом, – голос дрожит, а собственное отражение, такое же потерянное и грустное, затравлено смотрит на неё по ту сторону стекла. Да, хотела. Но не так. Когда Шерри выходит из уборной, кровать уже пустует. Ниган играет в дартс. Недавно он привёз несколько таких игровых досок и развесил их в своих любимых местах. Несомненно, он слышал, как открылась дверь, но даже не повернулся. Два дротика уже попали в «яблочко», Шерри не сомневалась, что и третий окажется там же. – Что за херня происходит, Шерри? – Ниган оглянулся на неё и, проверив её внешний вид, вернулся к игре. Херня. Шерри не знала, радоваться ей или нет. Она снова вдыхает воздух и, собравшись с силами, выдает из себя пару жалких слов. – Я беременна. Дротик летит в десятку. Под белой футболкой видно, как напряглась мужская спина и как свелись в месте лопатки. Ниган оборачивается не спеша, под его ногами противно скрипит начищенный пол. Шерри прижимается к дверному косяку. Махровый халат неприятно липнет к телу. Ей не страшно, нет. Сколько раз она представляла себе, как скажет эти заветные слова, как растреплет светлые волосы, уткнувшись в них носом, как на родном и любимом лице расцветёт улыбка. Но все эти представления остались где-то там, за непробиваемой стеной прошлого. Шерри так и не смогла решить, хочет она этого ребёнка или нет. Но она знает, что Ниган скорее убьёт её, чем разрешит сделать аборт. Она знает, что несмотря ни на что, он хочет ребёнка. И всегда хотел. Ниган подходит к ней вплотную, не отрываясь, смотрит на её лицо. Его рука опускается в карман махрового халата и сжимает поспешно заброшенную туда пачку сигарет. – Чтобы я больше не видел здесь этой херни, – он засовывает «Marlboro» в свой карман. Ещё не на одну свою жену Ниган не смотрел так, как смотрит сейчас на Шерри. В этом взгляде нет любви или нежности, только удивление, смешанное с грустью. Шерри поняла, что он хотел услышать эти слова от другой. Шерри не знает, кто она, но её это и не интересует. Она тоже хотела произнести их совсем другому человеку. И в тот момент, когда пачка сигарет исчезала в мужском кармане, когда она замерла под стеклянным взглядом зеленых глаз, Шерри была уверена, что перед ней настоящий Ниган. По крайней мере та его часть, которую до неё мало кто видел, разве что та, которая незримо сейчас стоит за спиной. Шерри не знала, кого видит Ниган. Она видела Дуайта, яркого, не изуродованного ужасными шрамами и не сломленного. Он протягивал ей руку, на которой серебром блестело обручальное кольцо, и улыбался той самой теплой и искренней улыбкой, за которую она когда-то и подсела к слушающему её каждый вечер таксисту. – Знаешь, я ещё ни разу не пожалел, что оставил тогда малыша Дуайта в живых. Ты не перестаешь меня радовать, милая, – Ниган наклоняется к ней и наваждение спадает. За спиной мужчины только пустота коридора. На лице Нигана снова улыбка, и голос непривычно мягок. Он уже сбросил с себя оцепенение и снова стал тем, кого все видели изо дня в день. А после ушёл, оставив после себя горькое послевкусие. Он поинтересовался, как Шерри себя чувствует, сказал, что, если что у дока на приёме она вне очереди, а после прислал человека с подносом фруктов и стаканом сока. Это было его своеобразное проявление заботы. Шерри знает, что Ниган никогда не будит сидеть с ней вечерами и, положив руки на живот, рассказывать о пережитом дне. Он не будет выбирать с ней имя малышу, вычёркивая из блокнота не понравившиеся варианты и предлагая свои. Он не будет бегать ей за бананами по ночам или за свежеиспечённым хлебом. Но она точно знает, что он будет любить ребёнка. По-своему, не так как все, но он будет любить его. А будет ли любить его она? Откалывая кроваво-красные семечки от граната Шерри плакала. Чёртова беременность с этими перепадами настроения! Дуайт узнает об этом и Шерри утонет в его взгляде, едва только он увидит её. Они мечтали об этом вместе, а теперь она коряво исполняет их мечту в одиночку. Гранат был горьким и кое-где перезрелым, но Шерри было всё равно. Она ела и плакала. Верная Люсиль аккуратно лежала на кресле, её гладкая поверхность блестела от света уличных фонарей. Солодовый виски плескался на дне стакана. В комнате была абсолютная тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Нигана. Он пытался понять, что сегодня произошло. Либо он свихнулся, либо он и правда видел Люсиль. Тёмно-русые волосы, ещё не тронутые болезнью, кудрями обрамляли её лицо. Она стояла, смотрела на него и улыбалась. Улыбалась той самой улыбкой, которой встречала его с работы. Той самой улыбкой, которой встречала его, когда он приходил с запахом чужих духов на одежде. Той самой улыбкой, которой улыбалась ему, когда они зимними вечерами смотрели телевизор в окружении кучи лекарств. Ниган убил бы, чтобы ещё хоть раз увидеть эту улыбку. Убил бы, чтобы два этих чёртовых слова произнесла не Шерри, а Люсиль. Но она давно мертва, так давно, что её черты постепенно растворяются в памяти. Ещё пару лет и Ниган уже и не вспомнит ни её лицо, ни её взгляд. Люсиль замирает у стойки с детским питанием. Она по ошибке взяла не те хлопья, и меняя их, завернула не в тот отдел. Ниган нашёл её, спустя несколько минут. Она стояла и рассматривала все эти смеси и каши для младенцев, а из сумки торчал краешек неутешительного врачебного диагноза. Ниган молча кинул пачку нужных хлопьев в тележку и так же молча увёл её оттуда. Люсиль давно мертва, а Ниган станет отцом. Виски всё также янтарём блестит на дне стакана, а верная бита ловит на себе отблески уличных фонарей. В комнате по-прежнему тишина, нарушаемая лишь звуком разбившегося стекла.