Negan

Не смей о ней говорить. Она не моя жена.

Мы собрались здесь сегодня, чтобы стать свидетелями соединения двух влюбленных сердец. Шерри прижимает сумку с инсулином к груди и затравлено оглядывает присутствующих. Дуайт берёт её за руку, вынимая из холодных кистей лекарство. Он чувствует, как за спиной скапливаются люди, как они смотрят ему вслед и шепчутся. Два смертника, вот кто они для окружающих. Сумка с препаратами не тяжелая. Её легко было спрятать и унести. Легче, чем вернуть обратно. Застывшая кровь Тины грязно-бурыми пятнами украшает синеву упаковки и Дуайту хочется выскрести следы своей ошибки с холодной ткани. Но он лишь молча кладёт свою ношу перед Ниганом. Руки у него дрожат, грязные, со следами крови и россыпью мелких шрамов. Раньше они всегда были чистыми, загорелыми, то и дело привлекая внимание клиентов, когда жаркое калифорнийское солнце падало на радостного и приветливого таксиста. Дуайт падает на затоптанный серый пол. Шерри аккуратно садится у него за спиной, на секунду коснувшись его рукой. Ей страшно, как и ему. – Так-так, поглядите-ка, кто вернулся! – грязные спутанные пряди закрывают обзор, но Дуайт чувствует на себе липкий мужской взгляд. Ниган сегодня в хорошем расположении духа. Шерри за спиной громко выдохнула. – Это же наш малыш Дуайт! – никто еще не произносил его имя так резко. Дуайт опускает голову, соломенные волосы почти касаются пола. Ниган в гладких начищенных ботинках расхаживает перед ним. Сумка с лекарствами ненужным грузом валяется у ног доктора Карсона. – Твоя компания сократилась, Дуайт. Где же твоя милая сестренка, которую ты увёл у меня накануне свадьбы, а? Они думали, что втроем смогут перехитрить всех, смогут обмануть весь мир, всю чёртову реальность. Но не смогли. Шерри, курившая с Дуайтом в лучах закатного солнца и убеждавшая, что всё будет хорошо, что теперь они свободны, сгорбившись дрожит за спиной и всхлипывает каждый раз, когда Ниган подходит к ней ближе, чем на метр. Дуайт, заплетаясь, пытается выторговать помилование, вырвать свою жизнь и жизнь Шерри из рук Нигана, отсрочить их смерть ещё на горсть жалких лет. А Тина… Его улыбчивая, милая младшая сестрёнка засыпана землей в лесной канаве из-за своего старшего брата. Дуайт был таксистом, а не оратором или торгашом. Он мог поддержать беседу, знал много смешных историй и анекдотов, пускал кольца из сигаретного дыма, но торговаться абсолютно не умел. Каждый раз, когда выпадала возможность снизить цену, Дуайт не мог ей толком воспользоваться. На местных рынках все продавцы знали, что приятный молодой водитель – полный лох в плане переговоров. Он понял, что проиграл ещё до того, как блеснула металлическая проволока, ещё до того, как устрашающая бейсбольная бита крутанулась перед самым лицом, ещё до того, как замерли начищенные кожаные ботинки. Дуайт проиграл тогда, когда Шерри поднялась и сделала шаг вперед. Клянусь быть тебе опорой. В богатстве и бедности. В болезни и здравии. Лестничная клетка слишком узкая. Боковые коридоры жутко тесные, неудобные и душные. Оттого она в легком атласном платье кажется здесь такой неуместной. Она стоит на ступеньках и курит. Сигаретный дым окутывает её словно облако. Прямая, обтянутая красивым платьем спина слегка подрагивает, и Дуайт делает шаг вперед. Стёртая подошва трётся о выскобленный рабочими пол. Дуайт громко выдохнул, замерев у подножия металлической лестницы. Шерри встрепенулась как голубка. На секунду из-под синего атласа мелькнули острые коленки, и Дуайт сделал ещё шаг. Покрытые шрамами руки мяли ткань дорогого платья. Гладкая струящая ткань приятно холодила кожу. Красивые и ухоженные женские пальцы сминали грубую хлопковую рубаху, оставляя на застиранной одежде складки и полосы. Причесанные и чистые волосы текли сквозь мужские пальцы как патока. От них приятно пахло мёдом и корицей. Шерри была здесь. Его Шерри была здесь. Ухоженная, мягкая, живая она была в его руках, жалась к нему как кошка, приятно царапая спину. Огрубевшие пальцы ловко подцепили замок на спине и дёрнули вниз. Холодный атлас заструился под чужими руками, оседая на начищенный пол. – Я люблю тебя, – они оба сказали это, но Дуайт слегка опоздал. Накрашенные губы изогнулись в лукавой улыбке. Подпиленный ноготь, слегка царапая кожу, очертил мужские скулы и щёлкнул Дуайта по носу. Придуманная по молодости глупая и неуместная игра сейчас вызывала такое приятное тепло в груди, что хотелось поставить этот момент на паузу и больше никогда не включать кнопку «play». Наверху хлопнула дверь и по лестнице застучали грубые мужские ботинки. Если у кого-то есть возражения против этого союза, пожалуйста скажите это сейчас или замолчите навечно. От раскаленной печи несло жаром. Дуайт помнил, когда её впервые разожгли. Тогда его обдало волной тепла и пыли. Теперь же от неё несет сгоревшим мясом. Он не знал, кто держит утюг. Железный стул впивался в спину, заставляя сидеть прямо, не сгибаться и не шевелиться. – Дуайт, я разочарован, – Ниган стоит совсем близко. Рука, обтянутая в ужасную огнеупорную перчатку, шлепается на плечо. Дуайту кажется, что мир остановился. В толпе расплывчатым пятном мелькает Шерри, на ней что-то черное и совсем невзрачное. Дуайт морщится, когда перед лицом мелькает утюг. На ржавом металле темнеют следы крови, раскаленная до бела подошва слепит и без того замутнённые глаза. Он не кричит и не плачет, когда в толпе вскрикивает Шерри, а за ней по цепочке и остальной гарем. Он не кричит и не плачет, когда уродливая перчатка хватает металлическую ручку, а обтянутые кожей пальцы отводят в сторону мокрые светлые пряди. Он не кричит и не плачет, когда все зрители замирают, и Ниган останавливается перед ним. Когда белая от жара подошва прижимается к тронутому калифорнийским солнцем лицу, выжигая мясо, когда кожа лоскутами свисает с ржавого металла, отдираемая с противным чавкающим звуком, когда воздух наполняется запахом горелой плоти, Дуайт кричит до потери голоса. Властью, данной мне штатом Калифорния, объявляю вас мужем и женой. Деревянные солдатики разбросаны по всей комнате. Его личная маленькая армия укрывает пол, больно впиваясь в босые ноги. Хлопковая рубашка стягом висит на единственном зеркале. Пустые бутылки угрюмой кучей лежат под столом. Дуайт стоит посреди этого хаоса, сгорбившись как старик. Грубая мужская поступь раздается в коридоре. Ещё раньше, чем открывается дверь Дуайт падает на колени. Деревянные поделки больно впиваются в кожу, но он терпит. Сжимает зубы и склоняет голову, обнажая изуродованную половину лица. Гладкие кожаные ботинки замирают. Дуайт поднимается с усеянного трупами солдатиков пола. Лицо обжигает болью. Рана ещё слишком свежая, плохо заживает. Дуайт морщится, еле сдерживаясь, чтобы не скривиться. – Кто ты, Дуайт? – Он смотрит прямо. Не в розовое прожжённое мясо, а в серо-голубые глаза. Рядом с ним Дуайт чувствует себя ещё более изуродованным. От Нигана веет легким запахом мёда и корицы. Дуайт не думал над ответом ни секунды. Он пришёл вместе с тяжестью сумки с медикаментами, с холодом синего атласа, с болью, с запекшейся кровью на левой половине лица, с запахом мёда и корицы. – Я – Ниган.