bitter virgin

Цепляться взглядом за пустеющее место за партой переходит на автоматизм. Джису становится главным героем каждой мысли, залетающей ему в голову. Смотря на стул, такой же одинокий, как и сам Джису, Мингю думается, чем же он занят. Малейший шорох, и Мингю оборачивается, останавливаясь на стоящем у входа Джису с тем же самым болезненным видом и загипсованной ногой. Он с трудом ковыляет к своему месту, избегая каждый цепкий взор, обращенный в его сторону. Все как всегда: он тихонечко забивается в уголок и прячется за своей до безобразия отросшей челкой. Мингю так и не отворачивается от парня все четыре часа занятий, пока Джису упрямо отказывается замечать его присутствие. Во время обеда, Джису остается просиживать свой стул, наблюдая за тем, как дождь за окном неустанно омывает все на своем пути. Мингю виду не подает, лишь молча усаживается рядом, держа в руках небольшой пакетик с вкусно пахнущей выпечкой. — Поешь, — протягивая кремовую булочку, произносит Ким. Мимолетный взор касается неаппетитного яства, прежде чем вернуться в прежнее положение. — Я не голоден. — Просто съешь это, — Мингю вмиг разворачивает аккуратно завернутую выпечку, после чего отламывает кусочек и прижимает его к сомкнутым устам меньшего. — Вот, кусай. — Я неважно себя чувствую, — отмахивается Джису, — желудок выворачивает наизнанку. Кажется, словно меня вот-вот вырвет. Доселе настойчивая рука отступает, и брови Мингю, будто сами собой, сходятся на переносице. — Хочешь, отведу тебя в мед-пункт? — Неа, — безучастно глядя за цветущей жизнью снаружи, отвечает Джису, — мне бы…умереть. Не съеденная булка падает на поверхность парты; Мингю становится сложнее дышать. — Зачем? Короткий, невеселый смешок срывается с чужих губ. — Знаешь, — Джису впервые за день встречается взглядом с Мингю, и буквально чувствует всю ту горечь, что таится в этих сияющих очах, — всего несколько часов назад монстр все еще был во мне. Именно поэтому, даже сейчас, я могу чувствовать это… это ощущение не покидает меня. Меня тошнит. Кажется, будто все мое нутро чем-то заляпано. Глаза не хотят упускать из виду другие, совершенно отрешенные и отдаленные. — Что ты имеешь в виду под «внутри тебя»? Натянутая улыбка украшает уста, и все вновь возвращается к старту. — Не важно. — Почему ты вечно так себя ведешь? — Мингю срывается, больно цепляется за костлявую руку, заставляя его поддерживать визуальный контакт. Голова у Джису непроизвольно наклоняется в сторону, со вздернутой бровью, как вишенка на торте. — Как «так»? — Словно тебе плевать, — слова выплевываются только так, и Мингю думается, что он сам не понимает, что имеет в виду. — Ты постоянно на взводе, будто готов в любой момент сломаться… — Я уже сломан, — бесцеремонно прерывает Хон, — ты даже понятия не имеешь насколько. — Это из-за меня? Джису хихикает в ладошку. — Какие мы важные. Нет, разумеется, это не по твоей вине. — Позволь мне рассказать тебе кое-что, Ким Мингю, — один из аккуратных пальчиков мажет по смуглой щеке Мингю, и от ледяных пальцев маленькие молоточки бьют по всему телу. — Когда ты начал приставать ко мне, я почувствовал долгожданное облегчение. Я думал, может, если я продолжу провоцировать тебя, однажды ты все-таки меня прикончишь, но, по всей видимости, герой ты лишь на словах. Хватка на руке Джису возобновляется с новой силой. — В смысле? Оскал Джису почти пугает. — Видишь? Все потому, что тебя довольно просто завести. Опустошенные глаза поглощают Мингю целиком, пока он пытается найти в них что-то, что более там не таится. Ни жизни, ни надежды, ни счастья. Одиночество заполняет до краев, и от того больнее всего. Но почему? Джису был всего лишь мальчиком для битья всего пару дней назад, но сейчас, запутавшись в тайнах Хон Джису — почему сердце сжимается в тиски, а разум мечется в поисках ответа, по какой причине Джису ищет смерти? Кто сломал его? Мингю совершенно забывается в мыслях, за тем не замечая прикосновение губ Джису к своим. Все тело сковывает разом, остается лишь острое ощущение этих мягких и приятных уст, со всеми ранками и трещинками. Отпрянув, он замечает лишь довольное лицо Хона. — Я поцеловал тебя, — нарочито сладко тянет, испытывая, — все еще не чешутся руки убить меня? Все слова проглатываются разом. Верно, он должен был ненавидеть всех этих педиков. Отвращение давно должно было овладеть им, но все, что в нем теплится, это сожаление, что-то неописуемое. Точно раздвоение личности — разум и сердце не могут найти общий язык. На самом деле, отвращения не было изначально. Был лишь разъедающий страх — страх быть отвергнутым отцом в очередной раз. Страх был его вечным спутником. Мингю каждую секунду своей жизни провел в страхе своего собственного отца-гомофоба. Посему он сам примерил на себя его образ. Ладони Мингю ложатся на щеки, все еще искривленные в улыбке, и улыбка вмиг сползает с лица. Джису освобождает Мингю от всего этого напускного лицемерия. Разум и сердце наконец находят точку соприкосновения, и Мингю целует меньшего. Чувствует вкус спелой клубники на губах, и углубляет поцелуй, руками находя чужие, немного потные. Джису больше не сопротивляется. Находясь наедине, Джису впервые целует Мингю. Это его первый поцелуй с кем-то, помимо Вону. Весь день погружается в непрекращающийся круговорот поцелуев: они целуются в коридоре и на крыше — там, где их никто не видит. Джису все время мелко подрагивает, а Мингю подхватывает. И отрываясь друг от друга, они чувствуют, как неловкость накрывает обоих. Джису не может даже смотреть Мингю в глаза. Ким как бы невзначай тянет Джису в свои объятия, погружая обоих в уютную тишину. Трепетно держа меньшего в своих руках, он так же осторожно оставляет поцелуи-бабочки на шее Джису. Даже дернувшись, по привычке, он все равно поддается. Вспотевшие от волнения пальцы, словно в бреду, цепляются за Мингю. С наступлением выходным приходит и страх, вновь являясь Джису в ночи. Ноги пришли в норму и яркие гематомы более не украшают смуглую кожу. Именно поэтому становится еще страшнее. На свободной от ранений коже новые болячки будут лишь заметнее. Джису в ужасе смотрит, как скрипит дверь. Ему улыбается Вону, запирая их обоих. В попытке убежать, Джису ползет назад, пока не ударяется об изголовье. — Уходи, — умоляющим тоном, едва слышно просит. Он не хочет его прикосновений. Не хочет, чтобы его руки лишили въевшегося под кожу ощущения ласк Мингю. И Джису как никогда обидно. Обидно от того, что он вновь оказывается на краю пропасти в ожидании растерзания. А Вону продолжает наступать, сложив колени на кровати. Обжигает щеки ладонями, чувствуя, как подрагивает Джису. — Пожалуйста, прекрати. Недоумение застилает разум Вону — одна фраза непроизвольно меняет его в лице. — Почему же, Джису? — палец, как острие ножа, ведет по линии подбородка, — Разве ты не принадлежишь мне? Взгляд Джису говорит сам за себя. — Нет…я не твой. Доселе умиротворенные черты лица кривятся. Вону вновь превращается в того ребенка, которым Джису его помнит. То самое выражение лица отчетливо отпечаталось в сознании. Он выглядел точно так же, когда толкнул единственного друга Джису под качели, превращая его ребра в месиво. С тех пор запуганный мальчик никогда не ошивался вокруг Джису. Тяжелая ладонь Вону ложится на ключицы Джису. Потерянность затерялась во взгляде, пока глаза расплываются так, словно перед ним внезапно появилось приведение. Вону в обезумевшем темпе трет кожу на шее Хона, стараясь стереть эти раздражающие глаз метки, и Джису не совсем ориентируется в происходящем, пока взгляд не ложится на краснеющие следы у самых ключиц. Озлобленные очи впиваются в чужие, запуганные. — Кто это сделал? — не требующим возражений тоном выплевывает каждое слово. Джису трясет от страха, и чувствуется, как штаны постепенно становятся менее уютными от влаги — как же от всего этого чертовски стыдно. Руки Вону смыкаются на шее Джису, надавливая с немым предупреждением. — Я повторю еще раз: кто это сделал? — глаза смыкаются от недостатка кислорода в организме. Внезапно Вону ослабляет хватку — руки секунду назад высасывавшие жизнь из Джису накрывали лицо Вону, который содрогался в рыданиях. — Почему? — давится словами, а Джису вовсе теряет дар речи. — Почему ты поступаешь так со мной? — Я ведь так сильно тебя люблю! Говорить о своих чувствах — идея не самая лучшая, но Джису все равно дает себе волю. Эти горькие слова впервые срываются с его языка. — …но я не люблю тебя. Никогда не любил. Слова просятся назад, а слезы, влажными дорожками, опадают на Джису, пока их обладатель силой сминает его под себя. Смерть никогда не казалась такой страшной до сих пор. Лицо Мингю, его губы и ладони, такие нежные и внимательные, пробегают перед глазами рябью. Мысль об этом вгоняет в страх — как только он сделает последний свой вздох, все воспоминания исчезнут. Окольцовывавшие шею Джису руки ослабляют хватку, представляя обзору краснеющую кожу, пока Джису хватается за воздух, как туберкулезник со стажем. Словно в бреду, Вону срывает одежду с меньшего, затыкая все крики первой попавшейся под руку тряпкой. От рвущегося из груди вопля никуда не деться, и Вону все равно: он вбивается в Джису без предупреждения, впитывая в себя его горечь. Движение нарастает, Джису чувствует его еще глубже, боль еще сильнее. Вону делает ему больно нарочно, а от того кажется, точно весь мир разбивается на осколки. Те самые, противно маленькие, которые нельзя заметить, но они впиваются в тебя самым коварным способом. Вону умеет приносить боль наиболее искусным способом, умеет делать Джису совсем ничтожным. Дыхание перекрыто, воздух — роскошь, а ладонь сжимает шею все сильнее, с каждым новым толчком. Вону не может унять обиду, а Джису перестать распадаться в его руках. Всякий раз, когда казалось бы, вот он, конец, Вону позволяет сделать заветный вздох. — Почему ты не можешь отдаться мне? — роняя слезы, хрипит Вону. — Почему ты не можешь просто полюбить меня? « — Я ведь так сильно тебя люблю!» Причиной одиночества Вону являются родители Джису. И Джису знал об этом. Не мог стереть из памяти. Солнце, на удивление, благоволило тем утром, делая день каждого чуточку теплее. На заднем сидении машины Чон сидел Вону, пока его родители ехали за машиной Хон в путешествие — туда, где солнце тонет в бескрайнем море, как выразился отец Джису. Место было невообразимо красивым: морские ракушки слепили глаза своим блеском, а в воздухе пахло весенней свежестью. Вону забывался в предвкушении, также, как и совсем крошечный Джису. Однако в один момент все повернулось с ног на голову. От недостатка сна, отец Джису прикрыл глаза на считанные секунды, приходя в себя в момент, когда его жена истошно закричала. Судорожно выворачивая руль, он не мог унять дрожь во всем теле при виде огромного грузовика, сигналящего о том, что он съехал на противоположную линию. Единственное, что волновало его в тот момент — это спасение собственной семьи. Семейство, что следовало за ними давно было забыто в суматохе происходящего. Очередной крутой поворот, и машина врезается в чужую — машина Чон. Ужас в глазах разъедает разум: то, как машина в секунду проезжается по рельсам и падает в море. Тогда Джису действительно познал, что такое страх. Тело сковало. Он помнит раздражающий слух звук сирены, яркий свет и быстрый топот чьих-то шагов вкупе с громкими голосами скопившихся вокруг разбитой машины людей. Помнит, как видел, как окровавленное тело Вону, еще едва живого, вытаскивали из груды металла. Помнит сожаление на лице отца и ужаснувшуюся мать, и как они бросились в рыдания тоже не забыл. Лечение Вону проходило медленно, но верно. Уведомление о выздоровлении пришло его родителям моментально, и они не стали ждать ни секунды — процесс усыновления Вону даже не был под вопросом. Джису был в восторге. Маленький, еще совсем ребенок, он был счастлив уже потому, что у Вону больше ничего не болело. Его радости не было предела. «- С этих пор, давай всегда будем вместе?» С этих невинных слов начинается его собственный ад. Сон не был частым гостем Вону, и Джису добровольно убаюкивал его каждую ночь. Время шло, и Джису не замечал, насколько зависимым от него становился старший. Он подстраивал всю свою жизнь по Джису. Когда Джису подсел на видео-игры, Вону тут же подхватил его интерес. Когда Джису начал читать японскую мангу, Вону тут же бросился в чтение. Когда Джису начал рубиться в игровые автоматы, Вону стал его партнером и в этом. Все это казалось столь незначительным, но Вону буквально проживал каждую минуту своей жизни с Джису. Джису никогда не боялся Вону. Не боялся, пока не променял его на своего одноклассника всего единожды. В следующий раз, когда Джису увидел Вону, его будто подменили. Однокласснику пришлось туго: он остался без зубов от удара об качели. Его слезы четко отпечатались у Джису в памяти. С этого зародилось беспокойство. Джису начал избегать Вону при любом удобном случае. Когда ему исполнилось 12, Вону впервые прикоснулся к нему. В тот день было немного одиноко, и родители уехали по делам, оставляя дом на двух братьев. Вону был немногим старше Джису, уже проходил период полового созревания, и, должно быть, это было тем, что сподвигло его к рукоприкладству. Непонимание зародилось в сознании Джису: почему Вону держал его у себя в руках? Неудобство возросло в разы, когда ладони спустились к интимным частям его тела. Джису не знал, что делать, что сказать родителям. Мысли со временем вымещали сами себя, успокаиваясь убеждениями, что это всего лишь часть взросления. Когда-нибудь это закончится само собой. Но убеждения оказались ложными. Испытать свой первый раз Джису довелось, когда ему стукнуло 15. Вону едва исполнилось 18, вместе с тем пришло поступление в престижный колледж. Родители не могли унять свою гордость, вечно хвалили старшенького за его успехи. Оставить Джису с Вону по случаю какой-то вечеринки, было привычным делом для их родителей. Джису держал дистанцию, также умело, как и всегда, разогревая суп у плиты. Он должен был ощутить что-то неладное. Вону не издавал ни звука и вместе с тем, как он ушел в душ, внезапно выбило пробки. Джису испугался, что суп сгорит и моментально выключил газ. В следующую секунду, он ощутил чужие руки на себе, его ноги оторвало от земли и не успел он глазом моргнуть, как оказался на диване. Страх подобрался к нему также внезапно, отзываясь холодным потом, и сколько бы Джису не звал Вону, он лишь слышал, как знакомый голос ласкал слух: — Будь хорошим мальчиком, Су. Это я. Перед глазами чернь. Слезы и мольбы впустую. Из чувств лишь боль. И она не останавливалась. Прикосновения Вону не прекращались тоже. Терпеть более было невозможно. Собрав волю в кулак, Джису наконец признался матери обо всем. Но ничего не могло сравниться с той душераздирающей болью, что до сих пор ноет в его сердце, когда он услышал ответ своей матери. Она плакала, буквально обливалась слезами, прося его перестать лгать. Джису никогда не чувствовал себя более преданным. Казалось, словно его мать сделала в его груди открытую рану и наблюдала, как он истекает кровью. «- Мне очень жаль, что у нас не бывает времени на тебя, — всхлипы, опять всхлипы, — но ты ведь знаешь, что Вону нуждается в нас?» «- Прекрати вести себя как ребенок, Су. Хватит врать.» Вместе с этим пришло желание покончить с собой. Первая попытка сразу увенчалась провалом. Вону беспорядочно обвязал его запястья и насильно уложил в постель, чтобы унять печаль по-своему — «заняться любовью». Не осталось ни одного сантиметра на его теле, куда не касались бы губы Вону. — Ты не можешь вредить себе, Су, — забываясь в ощущениях тела Джису, произносит Вону, — потому что ты принадлежишь мне. Он указывал на каждую часть его тела: — Это и вот это, все это — мое. Мысли о смерти не отпускали — но все бесполезно. Слова Вону были своеобразным маяком, а расстраивать родителей и вовсе не хотелось. Затем появился Мингю и весь его мир вывернулся наизнанку.