Пёс, кот и голубки / Born!!! to ship Victuri

      Что?..       Куда?..       КУДА ТЫ?!       Я бешено огляделся по сторонам, но пушистого любителя повздорить уже и след простыл – только остались на полу маленькие отпечатки перепачканных в дворовой земле и пыли наших планов лап. Я вздохнул. Гоша, должно быть, знает, что делает.       Он всегда знает, что делает.       «Ну, почти всегда...» — пролетели перед моим мысленным взором картины налакавшегося валерьянки и объевшегося конфет кота. Я помахал головой, отгоняя от себя призрак прошлого. Сейчас я должен, – нет, просто обязан! – всецело доверять товарищу! Поэтому я отступил пару шагов к лестнице (вдруг что случится, надо будет бежать или ещё в этом роде), стал ждать, что же будет.       Ждал я, собственно, не так уж долго, как боялся (откровенно говоря, я вообще опасался, что ничего не дождусь в принципе). Из своей комнаты, подтормаживая на пятке и размахивая руками в попытке сохранить равновесие, практически выпал Юра Плисецкий. Подскочил к двери Юри Кацуки, распахнул её и прокричал, заставив обитателя вздрогнуть от неожиданности:       — Кота моего не видел?! — и тут же выскочил, на весь этаж крича «Где Гоша?!» и в этом духе.       Сердце и душа синхронно ушли в пятки. Я испуганно взглянул на Плисецкого. Неужто с Георгием что-то случилось?       Но, проходя мимо меня торопливо уже с Юри под руку и с растерянным Виктором чуть позади, он, почувствовав пристальный взгляд, обернулся и незаметно для остальных заговорщицки мне подмигнул.       Оу.       Говорят, что животные очень похожи на своих хозяев – и я соглашусь. Вот так же и Гошка с Юрой - с виду озлобленные и важные, а на деле добрые и неуклюжие. Возможно, и я похож на Витю.       Охающий Плисецкий вдруг бросился со всех ног, почти рыдая, в город, а пораженные и растерянные Юри и Витя долго смотрели ему вслед, а потом с криками "ЮРА-А-А-А!" побежали за ним. Надеюсь, Гоша успел всё продумать.       Я не стал терять времени и отправился в комнату Юри, стараясь действовать быстро. Меня немного трусило, потому что я волновался, но я всё-таки кое-как смог найти листочки с кодами и подойти к шкафчику. Один код, второй, восьмой... Мое старое, изношенное сердце стало биться чаще, когда список подошёл к концу, а замок всё ещё отвечал неприятным звуком. Ни один не подошёл. Что же делать? Как быть? Неужели всё это было напрасно? Я буквально упал на пол, представляя себе все возможные ужасные ситуации. Я ясно видел, как Юри отказывается от менторства Виктора или вовсе уходил из спорта, а Витя становится менее разговорчивым, чем прежде, реже играет со мной и грустно на меня смотрит. Постепенно теряет краски... Как тогда, за месяц до встречи с Юри, когда он потерял вдохновение... Только, наверное, на этот раз хуже. В разы.       Хромая и задыхаясь, в комнату вбежал кот.       — Макка! — тихо и как-то странно прохрипел он.       Гоша?       Я сидел на полу с опущенным носом, хвостом и вообще всем, что может расстроенно опуститься и повиснуть (и я сейчас не о своём пузе, нет).       — Какого хрена ты творишь? Время тик-так, пёс! — чемпион мира по метанию озлобленных взглядов из последних сил сделал рывок к шкафчику и набрал на нём: «3562».       Замок звякнул, крякнул и представил нашим взорам содержимое. И, пока я шокированно рассматривал килограммы книг и заторможенно пытался понять, как Гоша сотворил удивительное чудо, последний всеми четырьмя лапами, хвостом и зубами пытался разорести эти самые килограммы.       — Рандом велик, Маккачин! — пояснил мне Георгий, продолжая рыться в книгах. Когда мне на нос из-под первой тройки книг вылетел и приземлился кое-какой жутко знакомый и вообще в принципе жуткий листочек, я встрепенулся и стал ему помогать. Пыль на старых томах, которые явно давно не отделяли друг от друга, вынимая из шкафчика привычно всей цельной гурьбой, тоже встрепенулась и пустилась к нам в глаза. Это было довольно обидно, учитывая наше положение. В воздух взвился аромат пота, усталости, злости, разочарования, испуга и какой-то уникальной эмоции, которая принадлежала Гоше и всегда сопровождала его в любой из вышеперичисленных состояний, нося при этом усилительный эффект. Сейчас, бок о бок с товарищем раскидывая по сторонам странные, давно, наверное, прочитанные книги в разные стороны и вообще наводя при этом полный хаос, я словно заразился от него этой эмоцией. В этот момент, в этот единственный, может быть, во все времена и народы момент мы действительно очень явственно понимали друг друга.       А потом нам открылась душа Юри.       Под стопкой книг, которые теперь были раскиданы по всей комнате лежали потрёпанные блокнотики.       — ...Ась? — только и вымолвил я. С другой стороны, что ещё можно молвить, если ожидали найти один дневник, а нашли их целую кучу? (Под целой кучей книг, между прочим, что объясняет ежедневный беспорядок в комнате, пожалуй, ежжедневно их оттуда достающего Кацуки). Гоше и вовсе не хватило слов, поэтому он просто вздохнул, покачал головой и вернулся к шкафчику.       На одной волне вы внимательно и в то же время взволнованно их перебирали, ища хоть какую-то маленькую зацепку или записочку. Красные, синие, тёмно-серые блокноты были в этом ящике, и мы перебирали каждый, быстро листая шуршащие страницы. В комнате стоял шум; мы с Гошей пыхтели, а страницы книг и блокнотов издавали дребезжащие и скрипучие звуки. Время улетало в никуда под давлением десятка записных книжек с душой и жизненными историями их обладателя длиной в пару десятков лет, среди которых надо было отыскать причину сегодняшних намерений Юри.       Внезапно Георгий остановился и начал читать один блокнотик. Он был в зеленой обложке и весь в наклейках. Присмотревшись, я увидел, что его страницы были потрепанные, а слова были размыты редкими каплями. Неужели?..       — Это он, Маккачин! Наш ключик! — указал лапкой на определенную страницу блокнота Гоша. Я быстро направил туда взгляд и начал судорожно читать: «Они издевались, смеялись и били меня, обзывая. А я плакал, боялся подняться, боялся пошевелиться. Он был самым близким мне человеком, но он предал меня, не пытаясь помочь, пока они били меня. Я сказал маме, что то была обычная ссора и ничего больше.»       — Приуменьшение проблем, — вздохнул Гоша. — С этого всё и начинается.       Я немного непонимающе на него покосился, но тут же вернул свой взгляд к дневнику. Пошуршал прилично страницами и обнаружил немного более позднюю дату с записью: «Я перешёл в другую школу. Всю неделю я его избегал, а теперь и вовсе никогда не увижу. Но чувствую я себя по-прежнему отвратительно.»       В детстве у Юри был друг, который ему нравился, но тот использовал его и одоклассники-идиоты избивали мальчика, пока его друг просто на всё это смотрел. Да, фактически это предательство... Это ужасно. Теперь понятно, почему Юри такой замкнутый. Но нам нужно было найти ещё кое-что...       Листочек же откуда-то был вырван, верно?       Теперь было очевидно, что он был вырван из дневника. Очевидно, намерения Юри были такой тайной, которой он не готов был поделиться даже с дневником. Хотя пытался поделиться с каким-то из десятка. И сейчас надо было найти тот самый блокнот.       Листок светло-сиреневый. Такие же листы оказались у шести блокнотов. Если не считать этот, детский – у пяти. По размеру листы совпадали только с двумя. Посмотрев в них даты, я понял, что оба дневника – текущего года. И, поскольку дневники никак не пронумерованны хронологически, а точная дата записи с листочка была нам неизвестна, придётся перечитывать оба в попытке найти следы от вырванного листа.       Гоша, быстро сообразив, к чему дело клонится, взял себе блокнот с чёрной обложкой, а я стал торопливо читать серебрянную книжечку. В дневнике была масса искренней, даже мелочной информации, но я старался пропускать это мимо глаз и забывать. Было немного совестно читать чужие откровения, но я успокаивал себя тем, что это — для блага самого Юри.       И Виктора.       Мы искали обрванные предложения.       Их нашёл я.       За окном выключались звёзды.       — Смотри, — тыкнул я в книжечку своей большой лапой на одном развороте. Листы были гладкие, но на них творился полнейший беспорядок: странные непонятные слова, зарисовки, зачёркнутые жирной пастой, и оторванный кусочек последнего листка. И выше как раз была та недостоющая деталь: «Дела идут неплохо, но я недостаточно хорош. Я никогда не буду достаточно хорош. Я никогда не стану таким, как Виктор. Я не могу. Я постараюсь стать немного достойнее, постараюсь побить собстенные достижения в два раза, как это делал он, но если нет... Если...» Последнее слово было размыто, а дальше всё одрывалось и начиналось уже следующей датой. Теперь все кусочки паззла встали на свои места.       Некоторое время мы просто глупо пялились на эти страницы. Не было ожидаемого облегчения от раскрытия дела – только небольшое расстройство и непонимание. Но тут мы услышали из прихожей на первом этаже крики наших ребят, и я, немного одумавшись, начал быстро и предельно аккуратно складывать книги обратно в шкафчик. Гошка тоже подключился спустя пару секунд.       — Что будем де-       — Стой! — вскрикнул я, вскочив между Гошей и шкафчиком, когда он попытался вернуть тот самый дневник, из которого вырван листочек, на место. Гоша озадаченно нахмурился, а я, дёрнув носом, прошептал:       — Нужно дать знать Виктору. А дальше он сам разберётс-       — А если нет? — неожиданно выкрикнул Гоша прямо мне в морду. Его уши были прижаты к голове, а глаза – прищурены. Из-под ресниц сверкали смешанные чувства. И, хотя я не вёл себя так, как Гоша, я видел в его поведении отражение какой-то части своей души.       — Но Виктор – наш единственный вариант сейчас. — почему-то продолжил говорить шёпотом я. — Георгий, у нас плечи не железные, чтобы обязательно всё на себя сваливать.       Гоша испустил глубокий вздох и сделал шаг назад.       — Я понимаю. — он встревоженно шевельнул хвостом и опустил его. — Но, если всё фактически делают Виктор и Юра, то что сделали мы?       — Подружились? — невинно смолвил я и понял, что сейчас огребу.       Но не огрёб, потому что в комнату, широко раскрыв дверь, ворвался Виктор. И Гоша мгновенно стушевался, опустив вытянутую было для оплеухи лапу. Очевидно, понял, что выдал своё присутствие мяуканьем. И навлёк к порогу всех ребят.       Я переглянулся с Гошей и понял – во что бы то ни стало нельзя позволить Юри переступить через порог.