По другую сторону любви

      Маринетт, по обычаю, уже сидела за излюбленной партой и почти не мигающим взглядом глядела в окно. Она не заметила, как школьный день подошел к концу и пока еще не слишком темные силуэты стали окутывать опустевший класс. Мысли ее текли плавно, не вытекая из русла прошедшего на днях разговора.       «Разве из-за этого я становлюсь трусихой? — спрашивала себя Маринетт, разглядывая стройный, окрашенный в причудливые тени и краски заходящего солнца силуэт в окне напротив. — Что подсказывает совесть? — Девушка вдохнула, качнув головой и сложив руки на подоконнике. — В любом случае, это точно не делает меня хорошей. Но я… — Она склонилась еще ближе к окну, чтобы видеть повернутого боком Адриана, с пшеничными волосами, окрашенными в закатный, бледно-багряный цвет солнца. — Просто люблю его».       Из-за шторки, у которой стоял предмет ее воздыхания, выглянули сначала чьи-то — и Дюпэн-Чэн прекрасно знала чьи — рыжеватого оттенка длинные волосы, а после показалась наклонившаяся в сторону Агреста половина величественного профиля с почти идеальными чертами лица.       «Да, я люблю его».       Лила склонилась еще ближе к Адриану, как вдруг лицо Дюпэн-Чэн накрыла ладонь в черной латексной перчатке, и увидеть, что же дальше произошло в окне напротив, к несчастью сидящей, уже не представлялось возможным.       — Угадай кто? — вкрадчиво раздалось над ухом Маринетт, заставив бедняжку подпрыгнуть на месте и выдать серию нечленораздельных восклицаний и довольно резких, но почти не испуганных рукоплесканий, — к внезапным и совсем не долгожданным появлениям парижского героя ей уже было не привыкать.       — О-о, Кот Нуар… — «Грр, опять он здесь». — Чего тебе надо? — возмущенно начала немного смущенная девушка, пытаясь вырваться и ощущая позади себя тепло чужого тела. — Да пусти же меня!       — Хм? — словно бы не понимая, из-за чего весь сыр-бор, лениво промурлыкал парень, а после вдруг так же, как и закрыл, неожиданно отнял «лапы», подняв их впереди себя и отступая от возмущенной Маринетт. — Ничего особенного. Я просто так.       Дюпэн-Чэн окинула Кота немного подозрительным взглядом прищуренных васильковых глаз, после чего неопределенно махнула рукой, пожав при этом плечами и приняв странное поведение за его обычное, нахальное состояние.       — Для защитника Парижа у тебя слишком много свободного времени, Кот Нуар. Ты уже начал каждый день сюда приходить, — добавила она сварливо и недовольно. Тот факт, что в ее священные одиночные созерцания прекрасного добавился еще один нежелательный субъект, удовольствия не прибавлял. «Не пора ли ему уже Париж-то спасать?»       — Я занимаюсь тем же, чем и ты, — невозмутимо парировал Нуар, облокотившись о парту рядом и нахально подмигнув Маринетт, подавившей, после его слов и действий, вспыхнувшее раздражение.       «И что это все же было? — спросила она у себя, по привычке кинув взгляд на знакомое направление и увидев уходящую Лилу и стоящего спиной к окну Адриана. — Ой! Хм, а может он… беспокоится обо мне? — неожиданно подумала девушка, задумчиво глядя в окно, но совершенно не замечая ни его, ни того, что за ним».       — …Я уже привыкла видеть их вместе, — не поворачивая головы, произнесла она, сама не зная зачем, но почему-то подумав, что так правильней и так надо.       — А, вижу, — совершенно не ожидая ответа или даже какого-никакого признания, удивленно проговорил Кот, не сводя заинтересованного взгляда со своей собеседницы. А после, чуть погодя, с нечитаемым взглядом кошачьих глаз задумчиво добавил: — Ты понятия не имеешь, какое выражение лица у тебя сейчас, не так ли?       Маринетт пораженно посмотрела на Нуара, говорившего, по всей вероятности, как никогда серьезно в своей жизни, и не увидела ни тени усмешки, иронии, нахальства или непомерно раздутого до абсурда эго в его словах и действиях.       «Мое выражение лица? — Она перевела задумчивый взгляд в окно, положив на стекло ладонь. — Нет, не знаю».       Когда же Маринетт глянула наконец на библиотеку, куда и планировала на протяжении уже верно прошедшего часа без устали смотреть, сердце ее, словно испуганная канарейка в позолоченной клетке, едва не выпрыгнуло из груди, сжавшись сначала до размера наперстка, а после чуть ли не разорвав грудную клетку.       Эти глаза… эти прекрасные, насыщенные бледно-зеленые глаза, словно росистая трава на душистом лугу в теплый солнечный день, смотрели — да! — удивленно смотрели именно на нее. На Маринетт.