По другую сторону любви

      Ту-дум, ту-дум, ту… Ба-бах!       Земля вдруг неожиданно решила уйти из-под ног пораженной Маринетт, и девушка начала падать спиной назад вместе со школьным стулом. Но благо Кот Нуар оправдывал свое звание «героя Парижа», и с твердой поверхностью бедняжка не встретилась — подозрительно нежные руки в черных перчатках заботливо поставили ее на место, но пережитое все же невероятно прочно и точно, во всех всевозможных красках, из которых некоторых там даже и не было, отпечаталось в сознании Дюпэн-Чэн: «Эти глаза… эти глаза!.. Они… они… Он…»       Адриан Агрест собственной персоной вдруг в первый раз, за все долгие месяцы наблюдения, выглянул из окна библиотеки и тут же встретился своими прекрасными удивленными глазками с трепетным взглядом Маринетт, сидящей за партой в классе напротив. Вот только испытать при этом одинаковые чувства им было суждено разве что в другой Вселенной, а в этой же — лишь у Дюпэн-Чэн сперло дыхание и затряслись поджилки, но далеко не из-за накатившего волной страха. Тут скорее все дело было в безграничной, печальной и односторонней любви. Да, может Маринетт и была обречена на безответную любовь, но от этого она нисколько не печалилась, наоборот, это делало ее привязанность более особенной, сокровенной и сакральной.       С мечтательных небес на бренную землю девушку спустил обеспокоенный голос склонившегося над ней Кота Нуара:       — Что такое? Что-то случилось? — спросил тот, все еще поддерживая уплывшую Дюпэн-Чэн, неустойчиво сидящую на стуле.       Да нее не сразу дошел смысл сказанного, а когда же дошел — потребовалось довольно много времени, чтобы переварить и вопрос, и все произошедшее, и…       — …Он меня увидел, — вымолвила она наконец, сама до конца осознавая то, что произнесла. «Да… Адриан… он… наши взгляды пересеклись!» — сердце глухим стуком отдалось в груди.       — Серьезно? — удивился Кот, не зная даже — радоваться ему за свою «подопечную» собеседницу или же испытывать совершенно иные чувства, в которых он даже сам до конца не определился…

***

      — Эй, подруга, сегодня снова? — раздалось над уставшей, клевавшей носом Маринетт, пока она подготавливалась к первому уроку, доставая из розового цвета рюкзачка тетради и учебник.       Дюпэн-Чэн и не помнила, как вчера добрела до пекарни или же чем закончился их разговор с Нуаром: что-то там про салатового цвета волнистых попугайчиков, обитающих исключительно на равнинах Австралии… Или же нет? А не та ли это передача, которую она недавно смотрела вместе с матерью по телевизору? Да, скорее всего, так и есть. Тогда что же сказал на прощание этот задиристый герой? Он ведь что-то да произнес, авось неуместную шутку или древний каламбур, чтобы как-то развеять напряженную тишину, — Кот ведь так любит это делать! Но сознание упорно отказывалось вспоминать, подкидывая бредовые идеи и мысли, совершенно точно не относящиеся к их разговору. Да, разговор…       Нуар стал неотъемлемой частью маринеттовских посиделок, — она теперь уже просто не знала, каково это, сидеть без шепчущего всякие глупости Котом под ухом. И подобное ей даже как-то нравилось, становилось спокойно, не было этой гнетущей атмосферы безудержного одиночества — со светловолосым дьяволенком рядом Маринетт становилась собой, а этого ей сильно не хватало в повседневной жизни. Можно сказать, он скрасил своим фееричным присутствием ее унылые серые будни и, собственно, саму жизнь. И ведь Дюпэн-Чэн уже мало-помалу, но стала привыкать к вторжению в свое личное пространство и… самому обществу блондинистого парижского героя, с этими пронзительными, необычными, завораживающими, словно с вкраплениями цаворита, неоново-зелеными глазами. Такими прекрасными и одновременно…       — А?.. Маринетт! — немного испуганный вскрик заставил Дюпэн-Чэн отвлечься от терзания собственных волос и порчи школьной парты за счет частых об нее стуков головой.       Еще раз для профилактики пошлепав по щекам и повторив мантру «Адриан, Адриан, Адриан», Маринетт немного успокоилась, воодушевленно сжала кулаки и подняла голову, наконец обращая внимание на Алью. Подруга на нее вновь недоверчиво глянула, но вскоре пришла к выводу, что подобное поведение для Дюпэн-Чэн в порядке вещей, и риторически изрекла:       — У тебя, кажется, депресняк. — Маринетт на это выдавила кислую печальную мину. Пожалуй, она бы скорее согласилась на подобные слова, чем нет. Но признавать не хотелось.       — Ха-ха, доброе утро, — поздоровалась девушка, когда как Сезер уже подготовилась сливать подруге все главные сенсации этого утра, куда Кот Нуар, к величайшему сожалению блогерши, не вписывался, — герой Парижа в последнее время просто поражал крайне низкой активностью и достаточно смирным поведением, чем порядочно удивлял своих поклонниц, привыкших видеть в нем «плохиша», но никак не «паиньку».       — …О! А еще я слышала, что в кабинете директора происходит что-то серьезное. — Маринетт, насторожившись от слов подруги, вдруг заметила, как вокруг шептались одноклассники, словно рои мошек. — Сегодня утром об этом только и говорят.       — Сплетни? — спросила Дюпэн-Чэн с потаенным страхом, скребущем в душе. Алья на нее как-то странно, жалостливо и печально взглянула, но, наклонившись ближе, начала негромко рассказывать:       — Слушай, говорят, что вчера после школы мисс Росси застукали в классе со студентом…       Маринетт замерла на месте, не в силах выговорить и слова. Она совершенно ничего не замечала вокруг, время словно бы остановилось на месте, остановилось для нее. Для того, чтобы можно было подумать, взвесить все «за» и «против» и прийти, наконец, к рациональному и верному решению, но почему, почему в голову все лезли непрошеные мысли, а сердце так чудовищно щемило?..       — Разве это не отвратительно? — вкрадчиво раздалось у нее над ухом, обдавая теплым дыханием. — У тебя, вероятно, появились плохие мыслишки из-за окружающих сплетен.       «Когда он успел так хорошо меня узнать?» — раздалось у Маринетт в голове, когда сама она, подавившись водой из бутылки, на автомате купленной и открытой, стала проклинать невинно сидящего рядом на подоконнике Кота Нуара.       — Ты снова пристаешь? — сварливо, не уже не так обреченно, как раньше, риторически спросила Дюпэн-Чэн. Кот лишь ухмыльнулся, поудобнее усевшись у открытого нараспашку окна.       — Мы выясним, что действительно произошло? — спросил Нуар, прищурив глаза и склонив голову набок. Маринетт растерялась от подобного предложения, в частности из-за того, что поступило оно от Кота. Она успела выдать парочку бессвязных звуков, в которых можно было проследить «Хм» и «Ну», прежде чем парижский герой, глядя вперед, вкрадчиво прошептал, опять же смахивая на дьявола во плоти: — Легок на помине.       Когда Маринетт перевела свой взгляд туда же, куда смотрел Нуар, сердце ее вновь проделало кульбит: по направлению к ним шел не кто иной, как зеленоглазый принц по скромному имени Адриан Агрест, остановивший свой взгляд именно на ней. Лучи солнца играли в его шелковистых волосах, оставляя после себя красивые неяркие блики, словно на водной глади озера. Дюпэн-Чэн в очередной раз признала, что прекраснее этого блондина, — нет никого на всем черно-сером свете.       — Э, а… — в разы растерявшись намного сильнее, чем до этого, заставила себя выдавить в знак приветствия Дюпэн-Чэн единственное, что находилось в ее с изрядной быстротой пустеющей голове. А Адриан, немного ссутулившись, что никак не вязалось с представлением о модельном бизнесе, все неизбежно приближался, и приближался, и… прошел мимо.       Маринетт успела лишь удивленно расширить глаза, как губы тут же скрасила привычная незаметная полуулыбка — а на что она, собственно, рассчитывала, как не на это?..       Нуар же, проводив задумчивым взглядом Агреста, перевел внимание на свою горе-собеседницу, не укрывшую от него свою очаровательную печальную улыбку, и внезапно спросил у нее, все еще стоящей так, будто хочет запеть серенады под окном одного блондинистого паренька:       — Сплетни вокруг разве не о нем? — И тут же невинно и в чисто нуаровской манере добавил, подняв «лапы»: — Чур это не я сказал.       Маринетт, все так же не двигаясь с места, словно каменное изваяние, и стоя с натянутой, как тетива, спиной к своей уходящей в другую сторону любви, после недолгого молчания тихонько произнесла:       — …Он тут бессилен, — и думала уже, не оборачиваясь, пойти прямо, словно бы сердце не разрывалось на куски и не билось с глухим стуком о ребра, как за спиной вдруг неожиданно раздался мелодичный негромкий голос:       — Я не тот «студент, который был в классе».