Экспозиция

      В ту осень я начал работать над черновиком романа. Его замысел так захватил меня, что я мог целое утро работать над одним абзацем, без конца изменяя и переиначивая его. На роман ушла бы вся осень, если бы не один случай.       В октябре мы с женой часто обедали у Фицджеральдов на улице Тильзит, 14. В один из таких дней, пока Хэдли и Зельда разговаривали в кухне, Скотт, пользуясь случаем, отозвал меня в сторону. Он пожаловался, что Зельда снова ревнует его к его работе, и спросил, не хочу ли я завтра поехать с ним за город — так он мог бы уделить хоть немного внимания своим рассказам. Я согласился.       Утром следующего дня Скотт подъехал на своем «рено» без верха ко двору лесопилки. Мы отправились в сторону Буживаля. Из-за вчерашнего дождя дорогу сильно размыло, зато дышалось легко. Скотт говорил почти без умолку. На этот раз темой лекции был Эдмунд Уилсон. Они со Скоттом учились вместе и были большими друзьями. Я заметил, что особенно хорошо у Скотта получалось рассказывать о вещах, которые он очень любит или очень не любит.       Уже вечером, когда мы, пару раз остановившись, чтобы Скотт мог записать удачные обороты, приходившие ему в голову, повернули обратно, «рено» вдруг заглох. Скотт уверил меня, что все в порядке, но по его вытянувшемуся лицу я понял: произошло нечто непоправимое. С нашей поездки в Лион он так и не сменил кольца. В ожидании автомобиля, который мог бы подбросить нас до Парижа, мы устроились на обочине дороги. Я открыл бутылку мадеры, которую взял с собой, хотя еще в прошлую поездку дал себе обещание не пить со Скоттом в машине. Он снова очень быстро опьянел и сидел нахмурившись, склонив голову мне на плечо. Вдруг его лицо просветлело.       — Эрнест, вы прекрасный человек, — сказал Скотт и расцеловал меня в обе щеки. Он говорил еще много вещей, которые я не запомнил, но постоянно добавлял, что я хороший человек.       — Только… это ведь не значит, что мы…       Я вспомнил наш с мисс Стайн разговор об inaccrochable* и вгляделся в красивое лицо Скотта. Но как я ни искал, он был весь весьма accrochable.       — Конечно, нет, Скотт, — сказал я.