Экспозиция

      Даву остановился и, повернув голову влево, попытался проскользнуть взглядом между стальных прутьев садовой ограды. Там, в зыбком плену темно-зеленой травы, ярким пятном маячило то, что уже не в первый раз привлекало его внимание.       Порой Даву просто ненавидел жителей Гамбурга за их немецкую педантичность, в ровную канву которой вплеталась голландская сентиментальность. За оградой, перерезая воздушные потоки длинными острыми листочками, цвели ирисы, сине-фиолетовые с ярко-рыжей сердцевиной. Даву брезгливо поморщился, отвернулся и двинулся дальше, но, сделав всего пару шагов, замер и повернул обратно к ограде.       Плотные синие лепестки смыкались, куполом скрывая оранжевый огонек сердцевины, будто защищая от случайных взглядов.       — Где-то там этот Ней? — почему-то подумал Даву со странной смесью раздражения и тревоги.       Ней — по колено в крови, под огненным дождем пуль и ядер, среди тех, кто только и думает, как выжить, для кого предательство — обыденность и привычка. А в Гамбурге цветут синие ирисы.       Они беспомощно тянули свои листья сквозь ограду, с отчаянной решительностью противостоя ветру. Даву невольно улыбнулся. Сдался ему этот Гамбург!       А ведь действительно — «сдался». И нет ничего отвратительнее, чем необходимость закрепляться на покоренных тобой территориях. Потому он и тянется к Нею: на его территории Даву закрепился уже очень давно.       Ней полыхает сам и зажигает своей яростью всех вокруг, но именно она делает его уязвимым. Он как сердцевина — яркое рыжее пламя, шипящее искрами. И Даву, сколько ни отрицай, готов был стать синими лепестками, оберегающими это пламя. Именно в этом и заключается смысл его существования — оберегать.       Сир, должно быть, считает это назначение своеобразным отпуском — Даву его заслужил. Но о каком отпуске может идти речь, когда необходимо отстаивать только что завоеванное? Тем более, когда голова и память под завязку набиты мыслями о Нее, об одном Нее, в наказание за неведомую провинность посылаемого в места самых жарких сражений? Он рад этому, как новой игрушке; но Даву рассудительнее и умнее него.       — Где-то там этот Ней? — повторил Даву уже спокойнее, глядя на ирисы, хрупкие и гордые одновременно. Он знал, что Ней жив, — и этого знания ему было достаточно.