Экспозиция

      На невысоком пригорке, выложенном мозаикой из цветов, с которого отлично обозревались роскошный сад и старое величественное здание усадьбы, сидели двое. На горизонте стальным лезвием ножа маячили горы; ветер приносил с их склонов влажность и холод.       — Озябли? — спросил Чарторыйский. Его голос, несмотря даже на тот заботливый тон, который он изо всех сил постарался изобразить, казался строгим и отчужденным.       — Нисколько.       Чарторыйский посмотрел на нее с удивлением, но не сказал ни слова. На секунду в его глазах мелькнуло что-то черное, мертвое, нечеловеческое — будто в противоположность всей этой зелени и цветущему благоуханию природы вокруг.       Елизавета сидела, запустив пальцы в густую траву, в своем красивом белом платье, нисколько не брезгуя ни обстановкой, несущей в себе отпечаток такой вопиющей простоты, ни обществом сосланного, вычеркнутого, забытого человека. Идеальное сочетание прошлого и настоящего, первозданного хаоса и рукотворной правильности, естества и цивилизации. Елизавета и Адам.       Впервые они встретились при помпезном, откровенно искусственном и вульгарном дворе покойной Екатерины. А должны были — здесь, в Пулавах. Польша. Шов, тонкой линией соединяющий два мира, две полуплоскости: Искренность и Фальшь. И она, и он оказались вне своих половин.       — Ваша мать была очень добра ко мне сегодня. — Елизавета опустила взгляд. — Она знает?       — Нет.       Адам никогда не говорил ей, что и сам не знает, настоящее ли это чувство или простое стремление к совершенству, идеальной дополненности. Если это нужно им обоим — почему бы нет?       Они сидели и смотрели на расстилавшееся по земле холодное и плоское сияние солнца. Адам поежился. Он уже второй день как простудился и теперь слишком остро ощущал прохладное дыхание наступающей осени, крадущееся по коже. Он надеялся сохранить в тайне от Елизаветы этот и еще один секрет: Александр всего лишь закрывает глаза. В отличие от княгини Чарторыйской, он знает все. Знает с уверенной категоричностью молодости, но ничего не собирается предпринимать.       Это не гордость — Адаму ли не знать. Это столь присущее человеку трепетное обожествление целостности, которая подчас долговечней любви.