Экспозиция

Мудрецов постигшие их бедствия возвышают, а глупцов ломают окончательно.

Наполеон Бонапарт

      — Я ненавижу себя.       Они сидели за маленьким серым столиком. Лица обоих покрывали пластины желтого света лампочек, в последнее время пользовавшихся у владельцев эрфуртских кафе невероятной популярностью. По противоположной стороне улицы крались мрачные тени; они же собирались в морщинах Александра, раскинувших сети по его недовольному лицу.       — И это все? — переспросил Наполеон и, дождавшись утвердительного кивка, выдавил из себя похожий на чих смешок. — Только не говори, что сдашься. Я не верю, что ты сдашься.       Александр саркастично хмыкнул.       — Вот и я не верил.       Он всегда был пессимистичен до ужаса, но старался скрывать это ото всех — кроме Наполеона. Последнему многие странности Александра казались не более чем забавными, и только в этот раз он, сам не зная отчего, ощутил какую-то неясную тревогу.       — Что ты намерен делать?       Александр не ответил, пряча стремительно бледнеющее лицо в ладонях. В этом его движении было что-то пугливо-детское.       — Можешь жаловаться, — Наполеон взял Александра за руку, — вот только будет ли от этого толк? Жизнь — это борьба. Борьба требует упорства, которым тебе не мешало бы обзавестись, — добавил он назидательно. Пальцы пробежались по чужому запястью, белому и костлявому.       — Она сказала: это окончательно, — пробормотал Александр недоверчиво. — Приговор обжалованию не подлежит.       — Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу оправдания.       За соседним столом громко загоготали. Наполеон метнул в его сторону гневный взгляд и продолжил:       — Ты справишься, и не такое бывало. Не обессудь, но я не слишком-то верю в твою депрессию. Мудрецов бедствия возвышают, глупцов — ломают окончательно; а ты не глупец. По крайней мере, не для меня.       Уголки губ Александра медленно поползли вверх, придавая лицу снисходительное выражение, — улыбка смертельно больного, которому известен его диагноз. Глядя на него, Наполеон улыбнулся тоже и подумал, как любит в нем эту всепоглощающую безнадежность. Они встали.       — На твоем месте я бы попытался еще раз, — сказал Наполеон, шаркая кроссовками по мостовой, когда они вышли на проспект. — Дважды женщины не отказывают.