Экспозиция

      — Закусим, — сказал Милорадович.       Они закусили.       С Мюратом было легко. Настолько легко, что тому хватало всего пары слов, произнесенных Милорадовичем на его дурном французском, чтобы понять его — даже лучше, чем он сам себя понимал.       «На кой черт нам с ним эта война?» — иногда спрашивал себя Милорадович. Он не находил ответа; быть может, его и не было. Во всяком случае, Мюрат никаких ответов не искал и весело и просто топил все свои беды и сомнения в водке, вине — словом, во всем, что могли раздобыть удалые казаки Милорадовича, щеголявшие своей пронырливостью перед Неаполитанским королем.       — Что ваш император? Чай, не сладко ему в Москве?       — Сладко, не сладко, — отозвался Мюрат, совсем по-русски хрустя малосольным огурцом. — Поди, слаще, чем вашему царю в Петербурге! Это ничего… Скоро мы его оттуда выкурим.       — Неужели? — поднял бровь Милорадович. — Выпьем.       Они выпили.       — Уж поверьте, — выдохнул Мюрат, причмокнув от удовольствия и вытянув на подостланном цветастом покрывале стройные ноги. — Казаки у вас, конечно, отменные, но вот командование никуда не годится. Пустое, даже говорить не хочу! Лучше одолжите мне, генерал, свою шаль: уж больно она красивая.       Милорадович фыркнул. Он никак не мог удержаться от снисходительной улыбки, когда Мюрат заводил речь о диспозиции, стратегии и прочих штабных понятиях, но озвученная просьба его совершенно обескуражила и даже разозлила. Подняв руку, он притронулся к своей амарантовой шали, обернутой вокруг шеи, и бережно погладил ее воздушные складки.       — Ну уж нет, господин маршал, — заворчал он, ревниво прижимая к груди свое сокровище, — шали моей вам не видать. А впрочем, — он вздохнул, опустил глаза, следуя взором за скользящей по поверхности ткани блестящей полоской света, и затараторил: — берите. На долгую память. Берите-берите, насовсем берите!       Поднявшись вслед за пораженным его согласием Мюратом, спешно оправляющим куртку и — зачем-то — лосины, Милорадович собственноручно повесил шаль на его широкие плечи.       — Обнимемся, — сказал он, чувствуя, как к горлу комком подступает тоскливое предчувствие близкого расставания.       Они обнялись.