Экспозиция

Наше счастье всегда в полете. Нет гнезда у него — только крылья.

Поль Элюар

      Нею приснилось, что он умеет летать. Летать высоко, словно за его спиной вдруг выросли волшебные невидимые крылья, блестящие золотыми очертаниями в солнечных лучах. Это было последней каплей.       «Надо сказать Даву, — подумал Ней, проснувшись и перевернувшись на другой, еще не отлежанный бок. — Теперь точно не отвертится!»       Однако Даву отвертеться хотелось и, по-видимому, даже очень. А уж если Даву чего-либо хотелось…       Даву — птица оседлая. По пустяковому поводу и из дома не выйдет, а все, что не работа, для него пустяк. Ему невдомек, что, когда человек впервые видит во сне полет и мягкие, легкие, теплые, как сама любовь, само счастье, крылья, это значит: он наконец повстречал свою родственную душу. Ему невдомек, что для многих это — важная, возможно, главная страница их жизни, отправная точка, с которой эта жизнь начинается. Так и с Неем. Он встречался со многими, привязывался ко многим; и вот, наконец, оно, единственное и долгожданное. А Даву и дела нет.       Ней не колебался ни минуты. Даву — его родственная душа, сомнений быть не может: он чересчур трезв и рассудителен, чтобы пытаться обмануть судьбу, хуже — тратить время впустую. Ней, жизнь с которым не просто не сахар, но даже и не соль, а разве что только перец, — не будь Ней его родственной душой, разве стал бы Даву терпеть его и его выходки?       Но Даву любит его.       Даву любит его, только боится в этом признаться.       «И почему? Неужели стесняется? Навряд ли. Ведь не стесняется же Пьер Багратион своего немца (или шотландца?) и наоборот!» — размышлял Ней.       Он держал в руке мобильник. Огорошить Даву сейчас или подождать до завтра? Да и нужно ли ждать вообще?       Внезапный звонок в дверь заставил Нея подскочить с кровати и броситься в прихожую. На пороге стоял Даву — сонный, с опухшими глазами. Он вошел молча, не здороваясь, разделся и начал нарезать круги по комнате. Нея, и без того страдавшего головокружением по причине стабильного недосыпа, начало подташнивать.       «Сейчас он скажет, что устал ждать. Что все было зря…» В квартире было слышно лишь тиканье часов.       — Я пришел сказать, Мишель, — Даву остановился и заглянул ему в лицо. — Мне приснилось.       — Я знаю! — выпалил Ней самоуверенно. У него внутри улеглась буря; он был счастлив.