Экспозиция

      — Ну что, товарищ Иванов, теперь мы с вами разделим…       Иванов, свеженький и румяный, как только что испеченная булочка, пододвинул ему стакан с чаем. Нечаев сделал пару жадных глотков.       — …разделим это уравнение на косинус.       Иванов блеснул глазами, понимающе кивнул и принялся строчить что-то на тетрадном листе, вдохновенно покусывая кончик шариковой ручки. В розоватой нежности приоткрытых губ, в светлом юношеском пушке на щеках, в старательных движениях рук сквозила детская наивность и такое стремление к правильности, что Нечаев невольно нахмурился.       «Ему бы однокурсниц в кино водить и обжиматься по углам, а не в заговорах участвовать, — подумал он и тотчас же поправился: — Нет, конечно, Революции полезны любые — к тому же, столь преданные и увлеченные».       Поправился с серьезностью, не замечая, что в каждом слове звучит какая-то совсем не революционная ревность. Ведь революционерам, ратующим за всеобщее, равное, ревность не знакома.       — Вот так? — спросил Иванов робко, и Нечаев, будто взглянув на собственное отражение, почувствовал, как буровато-красные пятна покрывают его скулы, обтянутые пергаментом кожи.       — Синус делить на косинус — что получится? — строго и внятно спросил он. — Эх ты, Иванов, революционер, а таких простых вещей не знаешь, — с деланой шутливостью пожурил товарища Нечаев, стараясь скрыть злую досаду.       — Синусы и косинусы требуют ума, — улыбнулся Иванов, — а Революция — дело сердца.       — Ты не прав, — сухо сказал Нечаев и отвел глаза.       Синус делить на косинус — тангенс, но никак не котангенс. Россию помножить на Революцию — кровь, слезы и страдания, но никак не привязанность, она же — слабость. Жизнь революционера — к счастью или несчастью — сводилась к подобным емким формулам, в которых не могло быть места для человека по фамилии Иванов.