Экспозиция

      Однообразные дни бумажной работы, тянувшиеся бесконечной чередой, словно жемчуг на грудях венских красавиц, не надоедали Каслри — в отличие от Веллингтона. Военные созданы для депеш и дипломатических нот так же мало, как штатские — для грохота сражений. Но Каслри с его кабинетной философией поставил себе цель совмещать несовместимое как можно дольше. Тоскующий по ужасам войны, прямодушный Веллингтон — здесь, в Вене. И Каслри отказывается мириться с их несочетаемостью.       — Сладить с вами труднее, чем с Францией, Россией, Австрией и Пруссией вместе взятыми, — жалуется он, пока они прогуливаются по Венским паркам. — Еще неделя, две — я уеду. Что тогда?       — Тогда мне придется сделаться вами.       Каслри осторожно берет Веллингтона за руку, стискивает крепкую и сухую ладонь.       — Мое прозвище — «ледышка Каслри» — имеет под собой некоторые основания, — сообщает он. — Вы ярко горели в Индии, полыхали в Португалии; огню никогда не превратиться в лед.       Быть может, Веллингтон и не Наполеон, и ему глубоко чужда вдохновенная гениальность, но остановка войны для него — остановка сердца. Каслри выдернул его из чужого мира и вставил в свой, как деталь другой головоломки.       — Мне хорошо, когда вы рядом, Артур, — произносит он тихо, точно оправдание, — и никто этого не изменит. Ничто не изменит.       Веллингтон не решается поцеловать его: Каслри действительно ледышка. Переусердствуешь — растает. Это тоже своего рода дипломатия, но осваивать ее для Веллингтона — одно удовольствие.