Экспозиция

      В приемной Столыпина было тепло, светло и сухо. Витте до боли в висках не любил эту сухость; не любил он и сухость Столыпина. Впрочем, дело было отнюдь не в сухости, а в самом Столыпине: Витте ненавидел его. Тонкой и изощренной ненавистью.       Узловатые пальцы сцеплены в замок — так Витте привык сдерживать дрожь. Привык настолько, что разучился отличать волнение от трепета негодования. Осталось только презрение: как будто он заранее, заведомо возвышался надо всеми. Даже если Витте приходилось, как сейчас, просить Столыпина о чем-то, ему всегда казалось, словно он нисходит, опускается до премьера. Витте не был заносчивым — просто со Столыпиным нельзя было иначе.       — Вы снова здесь? Зачем на этот раз? Если цель вашего визита не изменилась, знайте: мое мнение на этот счет так же остается прежним.       У Столыпина было очень либеральное лицо — не признавать этого Витте не мог. Особенной либеральностью отличались его усы: черные с проседью, точно закопченные, они пробуждали старые воспоминания о железной дороге. Угольная пыль заново оседала в легких Витте, — он заново учился ненавидеть ее.       — Мне это нужно, — произнес он глухо. — Слышите? Нужно!       — Нужно? — Столыпин поднял бровь. — Послушайте, граф, я уже говорил вам и, пожалуй, повторю еще раз единственно из уважения к вашему возрасту и заслугам перед Россией. Вмешиваться в дела Одессы, пусть даже о переименовании улицы вашего имени, я не намерен. Оставьте ваши просьбы: они не возымеют действия. Разве не довольно унижений? Ведь вы сами пожалеете об этом, понимаете — сами!       Витте понимал. Витте видел насквозь его показное многословие, эти маски, это лицемерие. Презирал его — и свое перед ним позорное отступление. Ненавидел — и признавал его неизбежную победу. И знал, что сейчас снова опустится на колени и будет умолять Столыпина — долго и горячо, как умолял Господа помиловать Россию.