«Кто суккуба? Я суккуба?!»

Утро не оказалось для Клавдии добрым. Лучи солнца резали глаза, так как, вернувшись навеселе от переизбытка сексуальной энергии, она забыла зашторить окно в спальне, а теперь этот недочет исправлять было уже поздно. Желудок сводило от голода, ибо давеча она пообедала парой жалких пончиков в гостях у дроу, а поужинала еще более жалкой печенькой в компании компьютерщиков, потом закусила несколькими глотками «натурального протеинового коктейля» в спортзале. К тому же нещадно болела натруженная спина, саднила попа, першило в горле, тянуло в паху, словно она с разбега садилась на шпагат… Кое-как проснувшись, она с трудом сообразила, что звенит не только у нее в голове, но и браслет на запястье. Кто-то решил обрадовать ее с утра пораньше срочным вызовом? Бурча ругательства и пытаясь сфокусироваться на слишком блестящих кристалликах-кнопках коммуникатора, Клава без дружелюбия ответила на звонок. И подскочила в кровати, мгновенно покрывшись холодным потом: позвонила медсестра — с Персиком произошел несчастный случай. Не помня себя от беспокойства, Клава пулей вылетела из постели, кое-как оделась, торопливо привела себя в порядок — и понеслась бегом в лазарет. Всё это время медсестра не разрывала связь, через коммуникатор присматривая за нею, чтобы она в состоянии шока сама не угодила в неприятности, не скатилась бы с лестницы и хотя бы не забыла надеть обувь перед выходом из дома. Как успела рассказать медсестра, непоседливый кот решил обыскать весь городок в поисках Пумы. Успев облазить всё кругом не по разу, Персик в конце концов пробрался на территорию Школы, где его понесло за каким-то лешим прямиком на площадку для практических тренировок первоклашек. Он перелез через трехметровый кирпичный забор — и попал под выстрел магической энергии. Иными словами, в него случайно срикошетило не пойми какое заклинание, выполненное учеником с грубейшими ошибками. Разумеется, малолетний растяпа сразу же был привлечен к ответственности, но даже присутствовавший при инциденте учитель не может распознать, какие чары пришли в действие. Следовательно, не получается подобрать «противоядие», чтобы вернуть несчастного кота в исходное состояние. Рыдая на бегу, Клава успела вообразить себе самое ужасное! От страха за пострадавшего любимца в голову лезли жуткие кошмары, один другого хуже. Поэтому, когда она ворвалась в палату и увидела, что Персик жив! Пусть расстроен, но при этом цел! Не превратился в страхолюдное чудовище, не отрастил клешни, стрекала и лишний десяток членистых ног! Клава чуть не рухнула на пол на колени, готовая в слезах благодарить всех богов за чудесное спасение своего хвостатого обормота. Персик не услышал ее громкого вздоха облегчения, он большим нахохленным полосатым клубком свернулся на кровати, на которой не так давно лежала сама попаданка, и, спрятав ушастую голову под подушкой и придерживая ее когтями, в голос причитал: — У-уу!.. Мамуленька больше меня не будет любить такого-о! Она больше никогда не возьмет меня на ручки-и! Не посадит к себе на плечо-о! Не разрешит лежать у нее на коленках и спать на животе! Она никогда больше не почешет меня за ушком! Не похвалит мой пушистый хвостик! Не расчешет меня щеткой-ёй-ёй-и-и!.. — Маленький мой, как же я испугалась! — в ответ запричитала Клава. Она присела рядышком на край постели и попыталась прижать своего котика к груди. Но почему-то не получилось сделать это, как обычно — длины рук как будто не хватило. Почему-то вправду не удалось поднять кота, то ли она обессилила, то ли он крепко держался за простыню. Но Клава не обратила на это внимания. — Мамуленька? — Персик сверкнул на нее влажным глазом из-под подушки, дернул сопливым носом, шевельнул усами. — Не надо, не трогай меня. Я не хочу тебя поранить своими колючками или искрами молнии. — Что? — растерялась Клава. — Персик, солнышко, деточка, лапочка… Ты плохо себя чувствуешь, это понятно. У тебя галлюцинации, да? Не бойся, это пройдет, всё будет хорошо, я тебе обещаю, мама рядом… Она убрала подушку, хоть Персик, упрямо цепляясь, чуть не порвал наволочку когтями, и всё-таки прижала его круглую, как кочан капусты, голову к своему сердцу. Принялась гладить по взъерошенному загривку и широкой полосатой спине. — Мамуль, как ты можешь? — всхлипнул Персик, прижимаясь к хозяйке. — Я стал мутантом! Чудовищем! Монстром! — Ш-ш, лапусь, не выдумывай, — утешала его Клава, сама чуть не плача от жалости к перенервничавшему до легкого бреда любимцу. — Разве ты не замечаешь, как я изменился? — повысил голос страдающий Персик. — Я теперь совсем не такой, как был! Не тот, кого ты любила!!! Теперь ты меня разлю-ю-би-ишь! Ы-ыы!.. — Масечка, я тебя никогда не разлюблю! — зарыдала, не выдержав, Клава. — Мамулечка, не бросай меня! — брызнул слезами Персик. — Ты мой самый-самый любимый, самый-самый лучший котик на свете! — продолжала клясться Клава. — Ты у меня единственная в мире, мамулечка! Во всех мирах и измерениях! — не отставал Персик. — А я думала, ты заинтересовался Пумой? — Я ни на кого тебя не променяю, мамуля!.. Он так усердно терся о Клавин живот, что повалил ее на кровать и плюхнулся сверху, придавив не хуже, чем давеча волк-оборотень. Но Клава не замечала обрушившегося на нее немалого веса, просто дышать стало трудновато и в глазах черные мушки заплясали. Но она всё равно продолжала обнимать навалившуюся на нее груду меха, всхлипывающую и дрожащую. — Ты вправду не замечаешь за своим котом изменений? — подошла к ним медсестра, всё это время тактично стоявшая в сторонке. — Персик, милый, слезь уже с нее, иначе придавишь или придушишь. Ты ведь не хочешь ее смерти, да? — У-у! — взвыл с новой силой кот, отпрянув от обмякшей под ним хозяйки. — Я стал чудовищем!.. Он забился в угол кровати, накрылся от горя тонким больничным одеялом, с головой и поникшими ушами, но вяло дергающийся хвост остался снаружи. — Ты в порядке? Дышать можешь? — уточнила у Клавы медсестра. Та кивнула. Отдышалась, приподнялась на локтях поглядеть, как там котик — и обомлела. У нее в ногах сидел, накрывшись одеялом, если не тигр, то пантера, не меньше! И полосатый хвост был толщиной с ее локоть. Видимо, ее материнские инстинкты привыкли воспринимать Персика крошечным котенком, таким он навсегда остался для нее с момента их первой встречи. И таким будет до конца их дней. Только прикрывшее привычную полосатую шкурку одеяло нарушило эту иллюзию, показав истинный масштаб изменений. — Ну, на ручки, наверное, не подниму, не осилю теперь, — пробормотала Клава. Чуткий кошачий слух уловил вырвавшиеся слова, и из-под одеяла снова послышалось тихое подвывание. — Ты некоторое время пребывал в дисбалансированной форме, но это быстро прошло, — обратилась к Персику медсестра. — Больше у тебя никаких щупалец или шипов появляться не будет, не волнуйся. Всё стабилизировалось окончательно, в будущем изменений тоже не прогнозируется. По сравнению с тобой прежним ты просто увеличился в размере. Из-за этого внутренние органы и системы тоже оптимизировались, и к счастью довольно быстро. Если обобщать, сейчас ты больше похож на представителя того же вида, к какому принадлежит мисс Пума, чем на себя прежнего. Но согласись, всё могло бы быть куда хуже. В принципе, ты во многом выиграл: согласно проведенной мной диагностике организм стал более приспособленным к нашему миру, срок жизни удлинился, здоровье укрепилось, возможности деятельности расширились. Особенно изменился речевой аппарат и пальцы передних лап. Теперь ты готов к самостоятельной жизни разумного, трудоспособного существа. Собственно, я ожидала от тебя именно таких изменений, правда, не настолько стремительных. Персик внимательно выслушал медсестру, перестав всхлипывать и выставив из-под одеяла одно ухо. Клава тоже пыталась понять смысл сказанного, но напрягалась тщетно. В голове отложилось лишь одно: какое-то время из ее маленького Персика под воздействием перепутанной магии лезли щупальца и шипы?! Где этот мальчишка-двоечник, который промазал и попал в неповинного котика? Где этот слепой учитель, который не остановил тренировку вовремя?! Уж она им!.. — То есть, я смогу сам открыть себе банку с кормом? Не надо будет просить у мамули покормить меня? — уточнил на самом понятном для себе примере Персик. — Именно, — кивнула медсестра. — Но я хочу, чтобы мамуленька обо мне заботилась! — опять завыл кот. — Маленький мой!.. — по привычке заикнулась Клава. Но от этого слова, попавшего по свежей душевной ране, Персик ударился в рыдания. — Это нормально, — вздохнув, успокоила Клаву медсестра. — Нервная система восстановится от потрясения через несколько дней. Пока что пусть он побудет здесь, под моим наблюдением. Составлю ему успокоительную микстуру. И немного посидеть на диете ему тоже не помешает, лишний вес вреден для неокрепших костей и связок. От такой новости у Персика настроение тоже не улучшилось. Вежливо постучавшись, в палату вошли двое: высокий эльф в костюме-тройке при галстуке и с ним насупленный мальчишка лет двенадцати, в клетчатой школьной форме. Обоих Клава узнала: с эльфом она мимоходом столкнулась в первый свой день в Академии, когда разгуливала по коридорам в неглиже. А мальчишку видела, когда Василий показывал ей сад и Школу. Тот самый кудрявый «херувимчик», который спустил на нее толпу школоты, благо между ними тогда был спасительный забор. Поклонившись Клавдии, эльф-учитель витиевато извинился за случившийся инцидент. Однако при учтивости выражений лицо у него оставалось холодным и надменным, что возмутило Клаву до глубины души. Едва не угробил ее котика — и нисколько об этом не сожалеет? Бесчувственный чурбан! Статуя мраморная! Вон как поджимает губы на ее испепеляющий взор, глаза красивые отводит, паразит такой! Благо, что Клава от накатившего возмущения слова вымолвить не могла, иначе обматюгала бы эльфа с ног до головы, мало бы не показалось! И самой потом стыдно было бы. Но сейчас ее буквально изнутри распирало от негодования, еще чуть-чуть и лопнет! Мальчишку тоже заставили извиниться. Он попытался было буркнуть, что посторонним на площадке для тренировки нечего шляться, мол, кот сам виноват, раз пролез, куда не положено. Однако воспитательный подзатыльник от учителя прервал поток оправданий, «херувимчик» отвесил положенный поклон и громко объявил: — Искренне сожалею, что не увидел вовремя вашего кота, мисс суккуба! — и шепотом добавил: — Иначе прицеливался бы точнее. За что получил еще один, более ощутимый подзатыльник. — Какие-то у вас приемы воспитания доисторические, — не удержалась от замечания учителю Клавдия, которую от подзатыльников передергивало. Интересно, а розги в здешней Школе тоже практикуют по субботам? — С этими троглодитами иначе нельзя, — авторитетно заявил эльф и поджал губы вообще в тонкую ниточку. Видите ли, оскорбился, что попаданка ему замечание делает. — Кстати о наказании! Эльф предложил Клаве в воспитательных целях высосать из мальчишки магическую энергию, так чтобы тот неделю не смог устраивать фокусы. — Почему я? — изумилась Клава, имея в виду, что мелкий хулиган еще не достиг разрешенного законом возраста, чтобы общаться с суккубой. — Не к инкубу же мне обращаться за этим, — пожал плечами эльф. — Никакое другое наказание не окажет на него столь же сильного эффекта. Мальчишка, внимательно слушавший препирательства взрослых, состроил жалобную мордашку, захлопал в сторону Клавы своим херувимскими ресницами и заранее приготовился хныкать на тему «Пощадите, я больше не буду!». Клава оброненные эльфом слова восприняла по-своему: мол, мера наказания избрана, а исполнение лучше доверить именно суккубе не только как обиженной стороне, но как девушке, ведь обращение к инкубу может быть расценено как пропаганда однополых отношений среди несовершеннолетних, что нанесет непоправимый вред неокрепшей психике наказуемого. — И как вы себе представляете, что я должна с ним делать? — недовольно уточнила Клава, кивнув на затихшего мальчишку. — Он же ребенок! — Не волнуйтесь, в его годы все прячут под матрасами журналы фривольного содержания, — пренебрежительно фыркнул эльф. — Будет достаточно разрешить мальчику потрогать грудь, — хихикнула медсестра. — Через одежду, разумеется. Клава заметила, как у херувимчика вытаращились глаза в предвкушении. Ради такого наказания он, видимо, готов был перетерпеть неделю без занятий магией. А если она покажет ему лифчик, то хоть месяц? Суккуба нахмурилась: — Вам не кажется, что для него это станет отнюдь не наказанием? Эльф задумчиво глянул на подопечного, оценил всю гамму эмоций, отразившихся на ангельски-невинной мордашке. — Простите, об этом я не подумал, — с ледяным безразличием повинился эльф. — Куда уж тебе-то, — хихикнула медсестра. — Чтобы ты — и думал о женской груди? Эльф наградил медсестру взглядом испепеляющего холода, однако это не пресекло сдавленные смешки, наоборот подстегнуло к веселью, непонятному для Клавы. Впрочем, суккуба и не собиралась вникать в деликатные подробности. Клаву осенило! Она поняла, что же для двенадцатилетних отроков бывает настоящим наказанием. — Не найдется губной помады? — спросила она у медсестры. Та с понимающей улыбочкой охотно одолжила свой блеск в миниатюрной баночке. Клава жирно намазала блеском губы, вернула баночку медсестре. И обернулась к мальчишке, с обманчивой ласковостью поманила: — Иди-ка сюда! Тот повелся, подошел и горящими глазами уставился на ее бюст. А Клава неожиданно накинулась на него с объятиями, да принялась осыпать липкими поцелуями: в обе щеки, в лоб, в зажмуренные глаза, в ухо — куда придется, ибо тот тотчас стал вертеть головой, безуспешно пытаясь уклониться от «телячьих нежностей». Для подростка нет ничего более унизительно, чем «сюси-пуси» от взрослых тетушек, которые продолжают считать их детишками! Для пущего эффекта Клава между поцелуями в наигранном восторге противнейшим голосом приговаривала: — Ах, какие у нас кудряшки! Ах, как мы выросли, совсем мужчина! Скоро придет время невесту искать! Или уже присмотрел себе кого из девочек? На свадьбу пригласишь? А в школе хорошо учишься? Оценки какие получаешь? Учителей слушаешься? Домашние задания вовремя делаешь? На контрольных шпаргалки не прячешь? Ни у кого не списываешь? Девочек-одноклассниц не задираешь? А за косички их не дергаешь? В женскую раздевалку не подглядываешь? А руки перед едой моешь? Спать вовремя ложишься? В постель не писашься? Мальчишка, обслюнявленный по всему лицу, измазанный ароматным блеском для губ, красный, как вареный рак, с великим трудом вырвался из ее цепких рук. Отбежал и спрятался за учителем, сгорая от стыда — и противоречивого возбуждения, ведь, пока крутился в тесных объятиях, успел поневоле ощутить упругость грудей суккубы, мягкость ее губ, запах и тепло спелого женского тела. — Отлично, всё получилось. Неделю без магии, пока резерв снова не пополнится, — констатировала успешность эксперимента медсестра, сверившись с показателями на каком-то своем специальном приборчике-сканере. Клавдия с чувством собственного превосходства взглянула на эльфа. Тот, наблюдая за наказанием, заметно развеселился. Губы уже не сжимались в презрительную полоску, а кривились, едва сдерживая ухмылку, в прищуренных глазах искрились смешинки. Привычная маска ледяного безразличия явно дала трещины. «До чего ж красив, паразит!» — невольно подумалось Клаве. Поймав на себе ее взгляд, эльф долю секунды не отводил глаз, чем вогнал в краску уже саму суккубу. Затем, вновь вернув на лицо холодное спокойствие, еще раз повторил извинения, почти ласково взял приунывшего мальчишку за шиворот и с чисто эльфячьим достоинством покинул лазарет. Клава поймала себя на недостойной мысли: хотела бы она получить этого красавчика в свою постель, вот уж тогда она согнала бы с его мраморного личика эту ледяную маску! Вот бы отомстила за несчастный случай с Персиком, случившийся исключительно из-за его профессиональной небрежности! Уж она бы ему припомнила все свои переживания!.. Клава побыла в лазарете еще полчаса. Помогла медсестре напоить котика успокаивающей микстурой с запахом валерьянки, посидела с ним, пока он не заснул. А потом медсестра ее выгнала, объявив, что Клаве нет надобности здесь торчать и мешать оздоровительному сну ее пациента. За Персиком она и сама присмотрит, всё равно других больных в учреждении не наблюдается. А когда тот выспится и пройдет необходимые исследования и процедуры, они Клаву вызовут по коммуникатору на вечернее свидание. С тяжелым сердцем, но относительно успокоенная, суккуба отправилась в коттедж некромантки. В голове роились мысли и подозрения, выстраивались хаотические цепочки предположений, строились теории всемирного заговора в пределах одной конкретной Академии… Но никаких путных идей, понятное дело, в гудящем от стресса разуме не родилось. Единственное, что она признала себе по силам — наблюдать и беспокоиться. Ни на что иное Клава не была способна. Причем, как ни горько это было признавать, беспомощной и бесполезной она оставалась в любой жизни, в любом мире… Пока голова была занята нерадужными размышлениями, ноги принесли Клавдию к центральной площади. Подняв глаза на возвышающуюся, как упертый в небо перст, башню, суккуба поймала себя на иррациональном ощущении отвращения. Почему-то ужасно не хотелось подходить к башне, просто до урчания в животе. Кстати, на циферблатах часов, насколько она сумела разглядеть из промежутка между домами, стрелки снова показывали разное время. Клава, заинтересовавшись, торопливо обошла «задворками» четверть площади — и опять выглянула из-за угла следующего дома. И на третьем циферблате несинхронность! Что же это? Опять случайность или… Пока Клава стояла в сомнении и смятении, стрелки на часах сами собой подтянулись к одному значению — прямо у нее на глазах. И что странно, при этом пропало ощущение опасности, исходящее от башни. Живот суккубы перестало крутить, убегать отсюда подальше расхотелось. Чертовщина. И всё-таки не зря Клава не спешила выйти из тени здания! Оставаясь незамеченной, она увидела, как из башни вышел человек… Флавиан! Уж кого, а инкуба Клава издалека без ошибки признает. В голове вспыхнула идея спросить, что же он здесь потерял? Неужели по совместительству заделался часовщиком и починил привирающий на все четыре стороны механизм? Однако вместо того, чтобы просто окликнуть куда-то спешившего инкуба, Клава сочла разумным вызвать его по коммуникатору. — Привет, ты где? — спросила она, когда тот отнюдь не сразу ответил. Флавиан успел отойти от башни и развернулся к ней так, чтобы ее не было видно на картинке голограммы. — Привет, — кивнул Флаф. — Я в западной части города, иду к клиентке. Клава бровью не повела на его ложь, она уже достаточно освоилась в Академгородке, чтобы не путать центр с заречными кварталами. Вместо обличительных упреков она коротко рассказала о злоключениях Персика, но в конце добавила, что уже всё разрешилось. Ее приятно порадовало, что, несмотря на вранье о своем местоположении, весть о проблемах кота Флавиан воспринял с искренним беспокойством, вдобавок он довольно неуклюже попытался успокоить саму Клаву. Именно эта косноязычная неуклюжесть ее и подкупила, ведь со своими клиентками инкуб профессионально болтлив и всегда находит нужные слова. Видимо, с нею настоящие эмоции выбивали его из привычной колеи благожелательной галантности. Пообещав заглянуть к ней позже, Флавиан отключился. А Клава так и не решилась в лоб спросить, что же ему понадобилось в часовой башне. Размышляя об этом, также возвращаясь то и дело к мыслям о бедном Персике, Клавдия добрела до дома Пумы. Там на пороге ее ждал сюрприз — большая корзина красных яблок. — Эдди принес, — пояснил призрак, соскучившийся без собеседников. — Кто? — не поняла Клава. Основатель терпеливо пояснил: Эдди — кентавр-пони, которого Клавдия уже видела, когда тот приносил заказанные в сетевом магазине продукты. На это суккуба пожала плечами и потащила тяжелую корзину на кухню — мыть, чистить, варить варенье что ли, ведь одна она столько не съест, а оставить портиться жалко, очень уж красивые яблочки, сочные, спелые, одно к одному. Если честно, яблокам Клава обрадовалась не только потому, что они были вкусные. Это был повод заняться делом и перестать накручивать себя мыслями о Персике. Или о Флавиане, занятом своими секретами. К тому же Основатель назойливой мухой жужжал над ухом, поневоле за хлопотами начнешь прислушиваться к разглагольствованиям старого мага. Кстати, Клава первым делом спросила у Основателя совета по поводу кота. Тот внимательно выслушал — и отмахнулся от ее переживаний. Заявил, что всё это чепуха, никакой не несчастный случай, а простая подзарядка от выброса сырой энергии у школяра. То есть медсестра права: со временем Персик сравнялся бы размером с Пумой, но из-за происшествия изменения произошли скачком, только и всего. — Из него какие-то шипы и щупальца лезли, — надрывным шепотом поделилась Клава. — Деточка, когда в тебя пульнут неоформленным заклятием, еще не то полезет! — развел прозрачными руками Основатель. — Вот, помню, в прошлом году Вольф жаловался, как у него пять лишних хвостов выросло после неудачного экзамена, один двоечник постарался после бессонной ночи зубрежки. Хех, это надо было видеть — волк-оборотень с крокодильими хвостами веером! Хех, м-да. Вот для таких случаев вы с Флавианом и нужны в Академии, деточка. Клава рассеянно покивала. И передумала варить варенье, взялась стряпать пирожки с яблочной начинкой. А Основателю налила чашку кофе с капелькой коньяка, (правда, пока тот отвлекался на разглагольствования, сама же по глоточку и отпивала между делами). Призрак, пользуясь наличием слушательницы, от рассуждений о пользе суккуб и инкубов для процесса обучения перекинулся на любимого конька: принялся ворчать, что, была б его воля, женщин оставил бы на кухнях, в крайнем случае разрешил бы варить зелья, но к обучению серьезной магии не подпускал бы и на пушечный выстрел. Мол, так ладно и хорошо у Клавы получается месить тесто — вот бы все женщины были столь же благоразумны, как она, и знали бы свое место! Нет же, лезут в науку со своими куриными мозгами. — Даже Сирена? — кольнула Клава, не забывая вежливо кивать. Основатель поперхнулся запахом остывшего кофе. Кхекнул, мдакнул. Продолжил тему, ударившись в воспоминание: в давние времена-де в Академию вход юбкам был заказан. Когда он-де возглавлял Совет, никто и помыслить не мог, чтобы на должность некроманта позвали кошку вроде Пумы — вот же нелепость, надо же было додуматься! То-то от нее проку никакого, ни гомункула нормально слепить не умеет, ни тело для переселения души вырастить и оживить! Клава разошедшегося призрака осаживать больше не стала. Пусть бушует, пока его никто не слышит, кроме нее. Выпустит пар, старый женоненавистник, глядишь, полегчает ему. А она, может, что-то интересное узнает, мало ли старикашка в сердцах проболтается? Поэтому Клава помалкивала, к месту поддакивала, месила тесто, чистила-резала яблочки, лепила пирожки, отправляла в духовку противни — и внимала. Всё недовольство Основателя в итоге крутилось вокруг трех вещей: первое — женщины, которым Совет Академии разрешил учиться и преподавать. Второе — Совет, который творит чёрте что и превращает его Академию, дело всей его жизни и посмертия, в какой-то балаган и бордель. Ишь, пустили на священную землю женщин и, хуже того, потребовали себе инкубов и суккуб для разврата, вместо того чтобы укреплять дух и тело воздержанием и упражнениями. И третье: тяжело ему и невыносимо существовать призраком на птичьих правах. Без тела он не может вернуться в Совет, чтобы высказать кучке сбрендивших старикашек, как надо вести дела в его Академии. Когда он имел неосторожность умереть, эти подлые мерзавцы просто лишили его права участвовать в голосованиях! Как ни хотела Клава возразить, что не по своей воле она записалась в суккубы, а для того, чтобы не взорвать этот мир, не перекосить континуум пространства сикось-накось — старается для общего же блага! Однако она стерпела, смолчала. И скромно спросила: а где же был всё это время Основатель? Ведь перемены вершились далеко не в один следующий день после его похорон, а год за годом. Неужели за столетия он не нашел себе некроманта получше, чем мисс Пума? Призрак на ее справедливое замечание помрачнел. Признался, что вообще-то вернулся на этот свет относительно недавно — когда на пост директора избрали русалку. До Сирены Академией заведовали, как положено, старцы людского облика, в балахонах, с традиционными посохами, в шляпах с высокой тульей и с седыми бородами до полу. И только непоседливой русалке взбрело в голову разгадать тайну наследия Основателя. На этом месте Клава как раз закончила с пирожками, отправив печься последнюю партию. Она вымыла руки, налила себе чашечку кофе и села за стол напротив призрака. Подперла кулачком подбородок и принялась внимательно слушать. Основатель с воодушевлением продолжил. Опасаясь, что его великие исследования кто-нибудь похитит, еще при жизни чародей сотворил в своей башни тайник, куда переместил все книги, рукописи, философские камни и прочие собственноручно созданные артефакты. Как найти и открыть тайник, он никому не поведал, даже ближайшим ученикам, предугадывая коварное предательство. Клава с глубокомысленным видом покивала собственному выводу: Основатель как был при жизни, так и остался после смерти маниакальным параноиком. Вдохновленный редкостным пониманием с ее стороны, призрак объяснял дальше. Итак, последователи обыскали всю башню, перебрали буквально по камешку, облазили все подземелья под городом, но так ничего и не нашли. От разочарования сделали из башни часы, а из подземелий складские помещения. Принялись водить экскурсии и слагать легенды о великой мудрости Основателя, о грандиозных его исследованиях, которые были до того могучими, что грозили поколебать устои Вселенной, если бы попали в нечистые руки, поэтому Основатель и решил унести их с собой в могилу. Впрочем, могилу его тоже вскрывали, перетрясли его бренные косточки, но ни бумажки, ни клочка пергамента не нашли. И только Сирена оказалась достаточно настойчивой и находчивой, чтобы подобрать «ключик» к его тайнику. «Влюбленная женщина готова горы своротить, чего уж, — подумала Клава с легкой печалью. — Только вот ключик к его сердцу Сирена не сумела найти, раз Пума утверждала, что любовь у директрисы безответная. Когда у мужчины нет желудка, а у женщины нет стройных ножек, тут не до романтики.» В общем, тайник оказался в сердце башни, на самом виду. Правда, невидим для непосвященных. Разумеется, то был не сейф и не чулан — Основатель всё-таки был вправду великим магом. Тайник он обустроил себе хитрый, магический, весьма вместительный, со множеством функций, короче, ужасно полезный. Говоря проще, это был карман в индивидуально созданное подпространство. Открывался он с такой точки, что случайно не попадешь. Даже сама Сирена лишь благодаря упрямству и чистой случайности обнаружила, как в этот карман можно проникнуть. Уж Клава намекала, что никому на свете не расскажет тайну, как этот самый карман открывается, но Основатель сделал вид, будто гложущего ее любопытства не замечает, продолжал разглагольствовать дальше в свое удовольствие. В его личном подпространстве-де ужасно удобно устроен дополнительный кабинет для размышлений и творчества: там тихо. Тепло в меру. Воздуха неограниченный запас, что немаловажно для живого существа, туда попавшего. И там нет времени! В магическом подпространстве есть только настоящий момент. То есть для человека, туда попавшего, сие курьезное обстоятельство не сразу становится заметно: человек мыслит, дышит, ходит по кабинету туда-сюда, читает книги, делает что-то, занимается магией без страха повредить окружающим вещам или существам, как это обычно бывает в реальном мире. Однако сколько бы ты там ни находился по собственным ощущениям, какие бы долгие ни проводил эксперименты — ты не состаришься ни на минуту, останешься точно таким, каким вошел в этот карман. Даже не проголодаешься и не захочешь в туалет! — Удобненько, — согласилась Клава. Если бы она решила заняться каким-нибудь сверхважным делом, лучшего кабинета и выдумать не могла бы — ничего не отвлекает, даже естественные надобности организма. Хотя как можно дышать, иметь бьющееся сердце, текущую по венам кровь — и при этом в конце концов не ощутить заполнившийся мочевой пузырь или сигнал от опустевшего желудка — этого она понять не могла. Одно слово магия! Так вот, умерев, Основатель расстался с бренным телом, отказался улететь в светлое райское небытие — вместо этого умудрился в виде призрака добраться до тайника-кармана, где и спрятался. Рассуждал он так: призраки нестабильные сущности, обычно на сороковой день после погребения фантомы имеют обыкновение рассеиваться, истончаться и всячески деградировать, теряя разум и личность. Такой участи он себе не желал, слишком много важных знаний хранила его память, слишком много экспериментов он не успел довести до финала, слишком много вещей и явлений не изучил. И если в подпространстве не портятся продукты, если книги, там хранящиеся, не ветшают, не выцветают чернила, не желтеет и не сыплется прахом бумага — то и призраку там ничего не грозит? Таким образом Основатель застрял в тайнике, о котором никто не знал, на долгие-долгие годы, сложившиеся в столетия. И только Сирена, можно сказать, освободила его из одиночного заточения. Заядлый отшельник, он к тому времени уже был сыт тишиной, произвел все эксперименты, на какие оказался способен в призрачном виде, научился манипулировать небольшими предметами — и страшно соскучился по дневному свету. Русалка помогла ему стабилизироваться, привязала неугомонный дух к праху в родной могиле на кладбище — и перенесла в дом к помогавшей ей некромантке. Пума же с воодушевлением взялась за проблему искусственного тела. Правда, до сих пор ее старания успехом не увенчались, к искреннему огорчению Основателя. — А сейчас что хранится в этом кармане? — спросила Клава. Вопрос ее был бессовестно проигнорирован. — Ох, как же я забыл! — всплеснул руками призрак. — Они ж там который день сидят голодными! — Кто? — сразу вскинулась Клава. Как для любой женщины ей была невыносима мысль, что кто-то где-то томится не покормленный. — Гомункулы! — развел руками Основатель, указал пальцем на пол, намекая на лабораторию некромантки в подвале. — Раз мисс Пумы сейчас нет дома, ты должна присмотреть за ее питомцами. Она же присматривала за твоим Персиком. Клава поежилась: ей эти похабные человечки и в банках-то не понравились, в присутствии Пумы они не стеснялись дразнить суккубу. Что же будет, когда она спустится в подвал одна? Каждого придется откупорить? А если они разбегутся? И чем они питаются, какой-нибудь гадостью наверняка? Даже спросить боязно!