Квинтэссенция любви

      — Андрюшенька, ты совершенно прав, я согласна с каждым твоим звуком, не только со словом, но тогда нам придется не только биржу прочесать, но и в «Zimaletto» слазить внеочередной раз. Моя совесть это выдержит довольно легко, а вот твоя… Я конечно, могла бы заглянуть к ним на огонек и не тревожа твою совесть, но я совсем не умею тебе врать. Ты просто подумай, ведь если бы не Воропаевы, то и маме не пришлось бы ни из тюрьмы бежать, ни операцию сейчас делать. Все из-за них, так почему бы им не заплатить за это? С нас хватит и того, что маме придется наркоз перенести, и потом ей будет больно.       — Литка, давай-ка начистоту. Когда тебя накрывает словесная диарея, * значит ты чем-то встревожена. Что случилось? — Жданов двумя пальцами приподнял за подбородок ее голову, заглянул ей в лицо и ужаснулся, впервые заметив как она осунулась, как лихорадочно блестят ее глаза, рывком прижал к себе малышку. — Лит, да что с тобой? Не пугай меня, не нужно.       Андрей не на шутку был обеспокоен. Его девочка, в отличие от большинства женщин, которых он знал не была ни капризной, ни плаксивой, как раз наоборот, она всегда была легкой, веселой, даже фееричной, но с того момента, как он оставил ее с мамой, лежащей на носилках, у Аэлиты глаза все время были на мокром месте. И вот сейчас она снова чуть ли не плакала.       — Андрюша, ты только не сердись, но мне стало трудно играть на бирже. Куда-то делась интуиция. Может это из-за того, что я совсем не высыпаюсь. А может, — она все-таки заплакала, — из-за того, — всхлип, — что меня уже третью неделю по утрам вы… вы… — рыдания, — выворачивает наизнанку. У меня больше нет сил. Я все время держалась, не подавала вида, — и снова рыдания, — не хотела, чтобы тебе стало противно со мной, а ты… ты…       — Что? Выворачивает уже третью неделю? И ты молчала? Чтобы мне противно не было? Да я готов убирать за тобой рвоту, купать тебя, кормить с ложечки, а ты говоришь противно? Ты же моя! Моя, понимаешь? В здоровье и в болезни. Литочка, маленькая моя, ты с ума сошла? А ну-ка, собирайся к врачу. Немедленно!       — Зачем? — у нее даже слезы высохли. — Зачем мне к врачу?       — Нет, ну это же надо, третью неделю ее рвет, а зачем к врачу она не понимает. Быстро собирайся!       — Андрей, это обыкновенный токсикоз. Так бывает почти у всех беременных женщин.       — Так ведь только в начале беременности бывает. Разве нет?       — Нет, конечно. Ранний токсикоз — это первый триместр, а поздний — это второй и третий триместры. У меня оказался поздний, — и снова ее глаза наполнились слезами. — И я толстею, Андрюша, я как-то вся толстею. Меня выворачивает, а я все равно толстею. Ты больше не будешь меня любить… Такую. — и заплакала. Громко, в голос.       Андрей растерялся, он понятия не имел, как реагировать на эту глупость. То ли плакать вместе с ней, то ли смеяться. Но тогда получится, что он смеется над ней, а он обещал, что такого не повторится.       — Андрюша, я могу войти? — голос Анастасии звучал так, словно он продирался сквозь наждачную бумагу.       — Мама заговорила, — просияла Лита, и тут же начала вытирать слезы. — Ну, что же ты? Зови ее.       — Конечно, мамуля, входи.       — Прошу прощения, что невольно подслушала вас, но дверей тут нет, только занавеска, а она не задерживает звук. Что происходит?       — Ничего особенного, — пискнула Лита.       — Значит меня ты в родные и любимые не записала, деточка?       — Как это? Почему вы так решили?       — Потому что родным и любимым людям, как я поняла, ты никогда не врешь. Не нужно смущаться. Я же понимаю, что ты не врала, а просто хотела уберечь меня от волнений. Ведь так?       — Да.       — Я там гренки поджарила с сахаром, как ты, Андрюша, любишь, а тебе, малышка выжала сок. Пойдемте на кухню, там поговорим.       — А я думала, что это за запах? Я думала, что вы еще спите, а запах из соседних окон. Зачем вы встали? Я сама бы все сделала.       — Сама, сама… где твоя мама, глупышка? — Анастасия направилась в кухню. Следом и потянулись и ребята.       — Далеко, в Москве, а что? — на глупышку Лита не обиделась, понимала, что ее так назвали любя.       — А то, что некому вам задницы надрать. Садитесь есть. Андрей, кто все время завтрак готовит? Небось вот эта пичуга?       — Ну да, а что?       — А то, дражайший мой сын, что если научился детей строгать, то нужно было, как минимум в интернет залезть и прочесть там все о беременности. Раз уж к врачу не пошли. Ну, она… Кстати, детка, как твое полное имя?       — Аэлита, — быстрее, чем Андрей успел раскрыть рот, сказала девочка, — меня Андрюша так назвал, когда мы встретились.       — Ты, и правда, похожа на марсианку. Но я продолжу. Андрюша, ребенок — это не игрушка, это колоссальная ответственность, причем на всю жизнь. И от самочувствия мамочки во время беременности зависит не только его здоровье, но и его психологический комфорт. Нельзя было позволять Литочке завтраки тебе готовить, ее от этого еще больше выворачивало.       — Мам, я не знал. Ни о том, что ее выворачивает, ни о том, чего делать нельзя.       — Плохо, что не знал.       — Анастасия Рудольфовна, не нужно на Андрюшу наезжать, пожалуйста, у меня сразу зубы начинают болеть.       — Господи, да где ты это чудо откопал, Андрюшенька? Везунчик ты у меня, однако.       — Это она меня откопала, мам.       — Значит так ребятки, давайте-ка вы мне все сейчас расскажете. И не нужно думать, что я больна. Со мной уже все в порядке. Небольшая депрессия, но это очень естественно. Чем быстрее я смогу заняться каким-нибудь делом, тем быстрее из этой депрессии выскочу.       — Хорошо. Только можно вопрос?       — Конечно.       — Что это за пойло? — Лита рассматривала стакан с мутной жидкостью непонятного цвета, не решаясь ее пригубить.       — Литочка, это не пойло. Это яблочно-морковный сок с ложечкой сметаны. Пей залпом. И не думай, что мне его было легко приготовить без соковыжималки. Андрей, чтобы сегодня же купил…       — Соковыжималку, — закончил сын. — Куплю обязательно. Лита, пей. Ну ради меня.       У Анастасии сжалось сердце, когда она увидела, как эта девочка, до слов Андрея и не думавшая даже попробовать сок, мужественно выпила весь стакан, и даже улыбнулась при этом. Это как же нужно любить, чтобы осилить такой подвиг? «Как я Пашку любила», — подумала мать и поняла, что за эту малышку она сможет придушить кого угодно. А уж когда она услышала рассказ Андрея, то еще и невероятно зауважала Литу, преклоняясь перед ее умом и мужеством.       — Литка безошибочно играла на бирже, — продолжал рассказывать сын, — у нее чуйка на эти дела.       — Была чуйка, — вздохнула девушка. — Но вот уже две недели как я ничего не чувствую. Открываю таблицу лотов и… белый лист. Понимаете? Раньше достаточно было только взглядом окинуть, и я знала на что обратить внимание. Нет, я и сейчас играю, и даже выигрываю, но опираясь исключительно на знания. И работы приходится проделывать столько, что я выматываюсь и падаю без сил.       — Понятно. Ну, а сегодня что произошло?       — Андрей сказал, что мы не можем ехать в Испанию без того, чтобы сделать вам пластическую операцию. И он прав. Тор­ревь­еха считается русскоязычной столицей Испании. Вас могут узнать. Вы же не какая-нибудь тетя Груня из Хацепетовки, вы светская львица, да и процесс был громким. Я даже уверена, что и о кончине сообщили в гламурной прессе.       — И в чем проблема? Я что-то не пойму никак. Надо сделать операцию? Сделаю.       — Причина в деньгах, вернее в их отсутствии. Мне ничего не стоит их раздобыть, нужно только, чтобы Андрей согласился. А он слишком щепетильный.       — И как ты хотела добыть деньги?       — Я считаю, что если за вас заплатит «Zimaletto» или сами Воропаевы со своих счетов, то они не сдохнут с голоду… к сожалению, — добавила она тихо. — Вот рассудите, Анастасия Рудольфовна…       — Литочка, тебе не трудно будет называть меня мамой и на «ты»?       — Что ты сказала? — Андрею показалось, что он ослышался, ведь мама столько раз в прошлом заявляла, что его жену она обижать не собирается, но и на ее любовь пусть девчонка не рассчитывает, не обязана, мол, она любить женщину, отнимающую у нее сына. А чтобы про всякие там «мамы» или «ты», так это даже и обсуждать нечего — нет, нет, и нет. И это, когда шла речь об абстрактной жене, А Лита еще даже и не жена ему.       — Что прошу твою жену позволить мне быть для нее матерью, — а в глазах появились слезы.       — Мам! Ну, не плачь. Я знаешь как тебя люблю? Очень-очень. Ты же мне Андрюшку родила, — Лита вскочила со стула, присела на корточки перед Анастасией, взяла ее руки в свои, — и ты будешь бабушкой моего сына, так кто ты мне, если не мама? И ты умеешь любить, я чувствую, что ты меня любишь, а не делаешь вид. И меня сейчас не тошнит. Не тошнит, понимаешь? А кто еще, кроме мамы может изобрести рецепт сока, от которого перестает тошнить? Меня не тошнит! — Литка вскочила и закружилась по кухне. — Не тошнит! Не тошнит! Да здравствует самая лучшая мама на свете. — подбежала, чмокнула маму в щеку и уселась на свой стул. — Андрюша, оставь мне пару гренок, пожалуйста.       — Держи. Жуй и молчи, я сам все доскажу. Лита считает, и я с ней где-то согласен, но только где-то, что Воропаевы нам должны не только проценты по акциям, но и дивиденды по всему папиному пакету, который они украли. А мне кажется, что сейчас не стоит дергать тигра за усы, а компенсацию за моральный и физический ущерб мы получим, когда отнимем у них все. И кто прав?       — Права Лита, и прав ты. Если бы больше негде было взять денег, то нужно было бы реализовывать ее план. Кстати, солнышко, ты что, действительно умеешь так потрошить счета, что никаких следов не остается?       — Мама, ты не можешь себе представить, что Литка вытворяет за компьютером. Не можешь представить, это не поддается никакой логике. Она с ним разговаривает, как с живым, и так вопросы ему задает, и так советуется, что ему ничего не остается делать, как помогать бедненькой маленькой девочке.       — Ты что, хакер? Никогда не думала, что увижу хоть одного хакера живьем.       — Я не хакер. Никакой не хакер. Просто очень много знаю и умею слушать подсказки.       — Мам, Литочка не хакер, а вот ее друг-брат-подружка… Они в паре работают, — сдал Андрей Артема с потрохами, — как…       — Ладно, давайте оставим эпитеты. Девочка моя, а ты можешь снять деньги со счета. Законные деньги с законного счета, но владельцы счета мертвы.       — Сколько времени прошло со дня смерти владельцев?       — Со дня смерти последнего, то есть последней, прошло пять дней.       — Вы… ты о себе? О своем счете?       — Да.       — А коды знаешь?       — Конечно. День ро…       — Мам, ты не говори, стены тоже имеют уши. Ты мне все на бумажке запиши. Сколько у тебя там?       — Четыреста.       — Что четыреста? Четыреста рублей, долларов. Мамуль, не стоит огород городить, Это не деньги, зачем Литусе…       — Андрюша, ты почему маму недооцениваешь? Речь идет о четырехстах тысячах.       — Мам, в какой валюте?       — В евро, конечно.       — Обана, а откуда?       — Паша сразу после дефолта продал нашу виллу в Балашихе. Часть денег закрыл, а что с остальными сделал, я не знаю, могу только подозревать, что они осели в Юркиных карманах.       — Ура! — закричала вдруг Аэлита. — Сто тысяч раз ура, ура, ура! — Вскочила, подлетела к Андрею. — Быстренько целуй, вот прямо немедленно. И без шуток! Мама, не позволяй ему вольностей, — и закрыла глаза, и губы вытянула.       Андрей глянул на мать, которая смотрела на его звездную девочку и улыбалась. Улыбалась так, как улыбалась еще тогда, до трагедии, а больше никогда не улыбалась. И такая благодарность к своему маленькому сокровищу, такая всепоглощающая любовь к ней заполнила каждую его клеточку, что выдержать это было просто невозможно, пролилось через край горячими солеными слезами. На какое-то мгновение ему стало стыдно, но он вовремя вспомнил слова Литы: — Это мужланы не плачут, а настоящие мужчины, они настолько сильны, что не боятся быть слабыми и плакать, — и махнул на стыд рукой и приник к губам Литы даже не вытирая слез.       — Ты чего? Родной мой? Я такую фишку придумала, что вам очень понравится. Рассказать?       — Конечно. — Да говори же, не томи, — в два голоса заговорили Андрей с Анастасией.       — Я сейчас все ваши деньги, все-все переведу на счет… ну, подумайте. Подумайте, пожалуйста.       — Воропаева? — аккуратно спросила мама, Лита кивнула и засияла. — А зачем?       — Ну, как же! Деньги с официального счета уходят на официальный счет. Так?       — Да, но…       — Затем деньги с его счета уходят в никуда. И?       — И?       — Ну, подумайте! А затем Андрей, когда приезжает в Москву, заявляет о правах на наследство. Кстати, мама, ты должна будешь чин по чину завещание написать. Это важно.       — А как заверить его?       — Упс… ну, натурально, мадам, вы не понимаете, — процитировала Булгакова Лита. — Доктор Ваня Артему поможет. Так вот, Андрей заявляет свои права на наследство, и что выясняется банковским следователем? Что все деньги украдены Воропаевым, кстати и о невыплате дивидендов ты тоже можешь иск подать. Мы этого жучилу прищучим! Я не только «Zimaletto» хочу, я хочу и их личные счета опустошить, как они это сделали с…       — Папой?       — Да, с папой.       — Лита, идея замечательная, да только не выяснят ли следователи, куда потом с Воропаевского счета деньги делись.       — Во-первых, не выяснят. Андрюша знает, что-что, а хвосты я обрубаю профессионально. А во-вторых, даже если выяснят, то что? В жизни они не найдут Максима Смирнова, если тот еще даже и жив пока. А найдут, так с него все равно ничего не вытрясти — у него стойкое диссоциативное расстройство. Сразу станет понятно, что это подставной человек, и это будет еще один черный шар в лузу Воропаева, потому что куда уйдут деньги со счетов Максима не сможет раскопать сам Господь Бог. Ну что, ура?       — Еще какое ура! — Анастасия покачала головой и вдруг спросила: — А вы почему не женитесь?       — Мам, Андрей сейчас не может жениться.       — Почему это?       — А сама не понимаешь?       — Нет, объясните...