Квинтэссенция любви

      Пашка родился пятого февраля в муниципальном госпитале в Торревьехе в тринадцать часов пятнадцать минут по местному времени. Практически сразу после того, как Андрей вбежал в родильную палату. Вбежал, услышал радостное: — Андрюша, — а вслед за этим последний крик боли Литки: — Мамочка!       — El padre de este muchacho? (Это отец мальчика?) — спросила акушерка.       — Sí! (Да!) — ответила Лита.       Женщина в зеленом костюме подняла на руке какую-то синенько-красную колбаску, показала ее Андрею и положила Лите на грудь. От колбаски тянулась длинненькая бурая пульсирующая сосиска.       — Что с Пашкой? Почему он молчит?       — Не волнуйся. Пашка сейчас на двойном дыхании, постепенно учится дышать через нос и получает кислород из пуповины. Закричит, как только поставят зажим. Ой, мамуля, я слышу как он дышит. Щекотно.       Только тут Андрей заметил маму. Бледная и безумно счастливая Анастасия держала Литусю за руку, а слезы тихо катились по ее щекам.       — Мама, ну что ты? Смотри какого Пашку нам Литочка подарила. Силач, богатырь! — и, словно подтверждая слова отца, сразу же раздался первый плач сына, громкий, настойчивый, басовитый.       — А плачет точь-в-точь, как ты маленький плакал — басом!       — Значит ему пуповину уже пережали. Отпульсировала. Ой, Андрюшка! Он сам грудь нашел! Ты посмотри что творит, засранец!       — Что?       — Он сосет грудь! Сам!       — А что, должен был через помощников? — улыбнулся отец.       — Не хохми! Наш сынуля самый умный!       — С этим никто не спорит, весь в меня.       — Андрюша, я просила акушерку позволить тебе перерезать. Хочешь?       — Что перерезать? — Жданов как-то резко стал бледным.       — Пуповину! Или испугался?       — Я? Испугался? Нисколечко! А зачем?       — Это очень символично, так мы как бы вместе его рожаем.       — Аааа! Тогда ладно. Где нужно резать? — мужественно спросил молодой отец в предобморочном состоянии. — А ему не будет больно?       — Нет! — в один голос сказали мама и бабушка, и он решился.       Он, и правда, что-то почувствовал в этот момент. Что-то, что невозможно описать словами, что-то торжественное и в то же время щемящее, как будто клятву давал, что отныне он принимает на себя ответственность за сына, впуская его в этот мир, отрезая от мамкиной пуповины.

***

      Как только Литу перевезли в палату, Анастасия, сославшись на занятость, мол нужно вызвать работницу, чтобы сделать генеральную уборку, нужно успеть купить все для внука и так далее, ушла, оставив Литу с Андрюшей наедине и пообещав прийти вечером.       Едва дождавшись, пока за мамой закроется дверь, Андрей подсел к Литусе на кровать, обнял ее, толстую, пахнущую потом, кровью и грудным молоком и, как она не вырывалась, никуда не отпустил, даже в душ. Так они и сидели, тесно прижавшись друг к другу, смотрели на сына, молчали, без слов обмениваясь нежностью, теплотой и даже информацией.       — Андрюша, мне нужно в душ, скоро Пашку кормить.       — Ну, пойдем в душ, я тебя помою.       — Ты что? Мне нельзя!       — Ты меня поражаешь, девочка. Уже мамой стала, а так и не повзрослела. В твоей хорошенькой головке кроме мыслей о сексе бывают еще какие-нибудь мысли?       — Когда ты рядом? Нет!       — Маньячка. Пошли мыться, и не вздумай приставать. Тебе, в самом деле, нельзя.       — Просто я толстая, вот ты меня и не хочешь, — Лита вроде бы пошутила, но столько тоски и боли было в ее голосе, что Андрей понял — отвечать нужно очень серьезно.       — Посмотри на меня, солнышко. Лита, подними голову! — Андрей поймал ее взгляд и заговорил мягко и вкрадчиво, стараясь через ее зрачки напрямую вложить непреложную истину прямо в кору головного мозга. — Запомни раз и навсегда, ты для меня навечно останешься Аэлитой, марсианкой, кружащейся по Marienplatz, чтобы рассказать мне о своей любви и спасти меня — маленькой, худенькой, прекрасной, как звезда. Навечно, даже когда ты будешь сморщенной, сухонькой, старенькой и седой. Я вижу тебя не глазами, а сердцем, поняла?       — Я тоже всегда-всегда буду любить тебя, родной мой.       Потом он купал свою звездную девочку, а потом она кормила сына и просила его не начинать ничего рассказывать, пока Пашка не наестся, иначе у нее молоко скиснет, мол, во время кормления ей нужны только положительные эмоции, вот целовать ее можно, а рассказывать о своих похождениях, вот просто никак нельзя. А после они дождались пока пришла Анастасия, и Литка еще раз покормила сына, и он уснул, и только затем Андрюша начал повествовать о том, о чем они и так прекрасно все знали. Ведь ежедневно, а иногда и по нескольку раз в день то болтали по телефону, то в чате писали друг другу.       — Девочки вам подробно или только суть?       — Подробно, — Лита.       — Достаточно сути, — мама.       — Ладно, тогда я подробно по сути, — засмеялся Андрей. — Значит так… Я живу у приятеля, Романа Малиновского.       — Андрей, а почему не на нашей старой квартире?       — Мам, во-первых, я делаю вид, что нет денег, вот и вынужден сдавать вашу хату. Во-вторых, Ромка работает в «Zimaletto» и одаривает меня полезнейшей информацией. А в-третьих, ма, я же все это уже говорил, и мы вместе решили, что так и лучше, и полезнее для дела. Ромка очень легкий и симпатичный парнишка, правда пьет, как не в себя и баб меняет, как перчатки. От меня, кстати, требуется то же самое. Пока мне достаточно удачно удавалось делать вид, что пью. А вот с девочками — это сложнее. На днях Ромка спросил не голубой ли я, пришлось сочинить легенду, что у меня роман с замужней и мы с ней встречаемся втихаря.       — Андрюш, я знаю, как решить эту проблему, — Лита хитро ухмыльнулась.       — И как? Ты даешь мне карт-бланш на свидания с дамочками? — он хотел пошутить, да видно не учел, того, что Литуся только что после родов, а значит вся ее нервная и гормональная система бьют током, как оголенный провод.       — Мама, — голосок девочки зазвенел, — ты когда-нибудь держала папу привязанным к своей юбке?       — Никогда.       — А он изменял тебе?       — Никогда!       — А почему?       — Наверное, потому что любил.       — А если бы изменял? Ты что бы сделала?       — Лита, давай-ка без провокаций. И ты, Андрюша тоже. Как дети, честное слово, — Анастасия постучала пальцем по лбу, давая сыну понять, что с только что родившими дамочками нужно вести себя аккуратнее и не доводить их до слез.       — Литусь, я пошутил, ну честное слово, пошутил. Мне никто, кроме тебя не нужен.       — Честно?       — Честно-пречестно. Лучше расскажи, что ты придумала.       — У Артема есть две подружки-одноклассницы, красотки, просто загляденье, обе длинноногие, большегрудые, эдакие Барби. Блондинка и брюнетка. Но девчонки из очень небогатых семей и особыми талантами не блещущие. Приведем их в товарный вид и они, за весьма умеренную плату и приличные прикиды, будут всюду тебя сопровождать, по очереди или сразу обе. Обе еще и лучше, пусть все знают, что у тебя с девицами все в порядке, и никакой ты не голубой.       — И ты не будешь ревновать?       — Нисколько.       — Почему?       — Неважно. Не буду и все.       — И все-таки?       — Они обе очень красивые, но обе никогда не смогут тебя заинтересовать.       — Почему?       — Потому что не звездные.       Анастасия с интересом посмотрела на невестку. Ведь даже следа сейчас не было от той красивой тоненькой, хрупкой девочки с глазами в пол лица, но такая теплая, уютная и в то же время мощная энергетическая и сексуальная волна от нее шла, что и ей, Анастасии было ясно, как Божий день — Андрей и не заметит никаких красоток после нее.       — Андрюша, рассказывай дальше. Эту задачу, я думаю, мы решили, — сказала мать.       — Я дважды ходил в «Zimaletto», первый раз пришел туда слегка подшофе, устроил скандал Юрию, кричал, что не оставлю просто так ни твоей, ни папиной смерти, что я им всем покажу, камня на камне не оставлю от компании, если они мне не заплатят как следует. Уходя… Литуся — это была твоя инициатива, не забывай об этом. Ладно?       — У тебя получилось? — радостно закричала Лита. — Ты смог? — и глаза ее разгорелись, как звездочки на небосклоне.       — Не ори, Пашка спит! Видишь, закряхтел.       — Я больше не буду. Рассказывай.       — Мама, ты не обратила внимания, что у меня жена извращенка? То ревнует к столбу, то расскажи ей подробности охмурежа.       — К Воропаевой я тебя совершенно не ревную, больно много чести для этой рыбы хладнокровной. Рассказывай.       — Уходя, я схватил ее за задницу и очень страстно поцеловал. Представив тебя на ее месте, — спешно добавил он.       — И она не дала тебе по морде?       — Наоборот, так прильнула, что еле отцепился. Я уверен, что достиг этим походом всех целей. Всех-всех. И Юрий посчитал меня пустышкой-выскочкой, купить которого будет легко. И Кира начала требовать от отца не жадничать, покупая меня. Уверен, что она уже готова принести мне на блюдечке с золотой каемочкой все!       — Андрюша, а тебе ее не жалко? Ведь Юркины дети ни в чем не виноваты? — спросила Анастасия.       — Мамочка. Увы, от осинки не родятся апельсинки. Только осиновые колья. Послушала бы ты Ромку, многое бы узнала о поведении Кирюши и Сашки. Тебе тоже больше не было бы жаль Воропаевых-младших. Говорят, что Кристина человечна, хоть и ку-ку. Если это так, то ее мы пощадим.       — Андрюша, а что конкретно в поведении Киры и Саши не нравится Роману?       — Ну, например то, как она общается со всеми, кто чуть ниже ее по положению или по должности. О! Это вылитая дочь своей матери. Светлана номер два.       — Ты уверен?       — Мама! Ей ничего не стоит унизить, а то и оскорбить кого угодно, заявляя людям, что это ее компания, и если кого-то не устраивает ее поведение, то Урядов… Это начальник…       — Я знаю, кто такой Урядов, Андрей, — сказала мама.       — Я тоже! Я всех изучила в вашей компании.       — В нашей, Литочка. В нашей, — поправил ее гражданский муж.       — Хорошо, в нашей, — сразу согласилась она.       — Так вот… Если, мол, кого-то не устраивает, как она, Кира, разговаривает с подчиненными, то Урядов быстренько может подписать приказ об увольнении тому, кого это не устраивает. Снобка такая, что тошнит. Мам, ты представляешь, она путает гурмана с вегетарианцем, ее лексикон чуть больше, чем лексикон Фимы Собак*, ну, может двести слов и наберет, а мнит из себя принцессу Шарлотту.       — Ты имеешь ввиду жену Михаила Павловича? Великую княгиню Елену Павловну? — спросила Лита, разделявшая увлечение Андрея историей Государства Российского.       — Да, — сказал Андрюша и гордо посмотрел на маму, мол, вот она у меня какая.       — А тебе, Литочка? Тебе не жаль Киру? — спросила Анастасия.       — Мне? Мне нет! Хотя бы потому, что она Воропаева. — и добавила тихонько, чтобы никто не слышал: — Она посмела засматриваться на Андрюшу.       — Ну хорошо, а Александр?       — О! Мамуль — это очень тяжелый случай. Игрок, позер, мачист, женщин ненавидит, скорее всего латентный гомосексуалист.       — А вот это не твое дело, Андрюша.       — Тут ты права. А то, что он проигрывает деньги «Zimaletto» тоже не мое дело?       — Это твое дело. Да, кажется Юрка со Светой сами себя наказали. Иметь таких детей — это Божья кара.       — Андрюша, ты сказал, что дважды посещал компанию. Что было во второй раз?       — А второй раз меня пригласили. Сам Юрий Александрович Воропаев пригласил. Даже не через секретаршу. И сделал мне предложение, от которого я, по его мнению, никак не смог отказаться. Мам, ты знаешь, что эта сволочь мне заявил?       — Что?       — Что твоей последней волей было, чтобы я женился на Кире и стал президентом «Zimaletto» после того, как он уйдет на пенсию.       — Вот уж действительно — сволочь. О Кире я не говорила ни слова.       — Понятное дело. Я повел себя немного не так, как он ожидал. Я пришел со своим адвокатом и заявил ему, что если он считает меня идиотом, то пусть идет в… в сад. Девочки, вы представляете, разговор был при Кире, и Юрий совершенно не стеснялся выставлять ее на торги, а она даже бровью не повела, пока я не разразился такой отповедью, что у Юрочки глаза на лоб полезли. Я заявил, что во-первых, я нанял адвокатов и они собираются подавать в суд на то, что мне не выплачивались дивиденды — это раз, с маминого счета пропала огромная сумма денег, появившись на его счету — это два-с, и наконец, в десятых, что он оклеветал отца и довел его до смерти. А теперь считает меня идиотом и подсовывает свою дочурку не первой свежести уже сегодня, с тем, что я, может быть, займу кресло президента через десять лет, когда он соберется на пенсию. А может, и не займу, ведь у него есть свой сынок, хоть вор и игрок, а все же свой.       — И как он отреагировал?       — Мам, он испугался, он правда, испугался. Я не имею ввиду женитьбу на Кире. Я имею ввиду все остальное. Он начал блеять, что не воровал деньги с твоего счета, как будто я это не знаю без него, только пусть он докажет теперь, что он не вор, у него будет такая возможность, в отличие от папы, и все равно он ничего не докажет.       — Значит, ты решил сыграть в открытую.       — В полуприкрытую, — засмеялся Андрей. — Все, как Литочка и рассчитала. Все, кроме одного.       — Чего?       — Кира потребовала, чтобы меня посадили в кресло президента сразу, после того, как я объявлю о помолвке с ней.       — И что ты ответил?       — Ничего не ответил. Позвонила мамуля и сказала, что Пашка просится на свет Божий. Я сразу хлопнул дверью и Максим Смирнов улетел в Испанию. Рождение Павла в тысячу раз важнее всяких там «Zimaletto» и даже мести…