Перемены...
8 марта 2017 г., 20:30
Следующий год не только для Андрея, но и для Анастасии, и для Аэлиты, и даже для маленького Пашки был напряженным, утомительным и очень счастливым. Но особенно, конечно, для Андрея.
Легко ли жить даже не двойной — тройной жизнью? В Москве Андрей Жданов — повеса, пьяница и гуляка, подавший заявление в суд на бывшего партнера отца, праздно шатающийся и ждущий своего часа. В Торревьехе, Андрес Гарсия — любящий муж, отец и сын, нежный, заботливый, наглухо закрытый от общества домосед, если и появляющийся на людях, то только ранним утром в больших темных очках и неизменной бейсболке с огромным козырьком, скрывающим от посторонних его лицо. Ну, а в пути между жизнью и сценой — Максим Смирнов. Нелюдимый, хмурый, с длинными жирными волосами, висящими сосульками (этот парик был приобретен еще в первую поездку Андрюши в Москву), и вечно спящий.
Жизнь в Москве утомляла Андрея особенно.
Во-первых, расставаясь с самыми дорогими для него людьми даже на пару недель, он очень скучал, злился, что не может видеть день за днем, как растет и меняется Пашка. Пашка… такой родной, такой любимый, такой сладкий толстячок-боровичок. В последний Андрюшин приезд подполз к нему быстро, как тараканчик на бегах, поднялся по его ноге, а когда Андрей его подхватил на руки, обвил ручонками его шею и сказал: «папа». За этот миг можно было отдать все: деньги, здоровье, счастье, саму жизнь, наконец. Оказалось, что Пашка уже две недели говорит «папа», показывая на фотографию Андрея. Что, и это Юрке Воропаеву простить? То, что не только отца лишил, но и сына растить не дает? Или может простить ему то, что Андрей не видит, как Литочка взрослеет и становится прекрасной матерью? Что она сама, когда Андрея не было рядом, приняла решение кормить мальчишку, пока есть молоко, а собою она займется потом, когда закончит кормление, что здоровье Пашки гораздо важнее любой мести? Или простить ему ночи без Литы? И дни без Литы? И жизнь, которая рвалась на кусочки, если Литочки рядом не было?
Только теперь он понял отца, так злившегося, когда ему приходилось уезжать в командировки. Андрей вообще все чаще и чаще вспоминал отца, представлял, как был бы тот счастлив внуку и Лите, замечал у себя папины черты характера и тосковал, с каждым днем тосковал по отцу все сильнее. Он привел папину могилку в порядок, поставил памятник, эскиз для которого сделала мама.
Во-вторых, деятельную, энергичную натуру Андрея утомляло вынужденное тунеядство. Как оказалось, ничего не делать — это самая трудная работа. И Андрей не выдержал — несмотря на все Литкины запреты, нашел способ связаться с Артемом, а через него и с ее родителями. И теперь, украдкой от Малиновского, помогал Артему в биржевых спекуляциях, а ее родителям, прикрываясь двух-трехдневными загулами с Наташкой Лариной (той самой блондинкой Барби, одноклассницей Артема), помогал строить новый дом, копать огород, отогревался душой, да и телом в баньке, которую сам и построил.
Родители Литки были простые открытые люди, что называется, от сохи, и Андрей никак не мог понять каким образом именно в этой семье произрос такой уникальный звездный цветок. Впрочем, все остальные цветы своего сада Литочкина мама тоже взращивала в любви и заботе. Сама же Аэлита, немного поворчав для блезиру, даже обрадовалась, что Андрей нашел общий язык с ее предками. Мол, и им хорошо, и тебе неплохо, хоть подкормят изредка.
В-третьих, самым утомительным в «Московской саге»* Андрея было практически ежедневное его преследование Кирой. То она звонила и приглашала на какую-нибудь тусовку, то поджидала у дома Малиновского и, придумывая различные причины, напрашивалась в гости (однажды у нее, например, якобы каблук сломался, когда она проходила мимо. Зато какой кайф был видеть, как меняется она в лице, и как на ее, якобы, нежной и добродушной физиономии проявляется хищный оскал, когда Андрей, внимательно выслушав о ее беде, исчез не сказав ни слова, а через пять минут появился с новыми туфлями, положил их на скамейку возле Киры, и так же молча ушел в дом. Правда, ему потом досталось от Литки, она посмеялась, но строго напомнила, что Кира важное звено в их плане, и ее нужно потихоньку привечать), то вдруг висла на Ромке и таким образом появлялась в зоне видимости Андрея.
***
Пятого февраля две тысячи третьего года отмечали Павлику год. За столом решали, как быть дальше и что делать с планом по захвату компании. Решающее заседание суда, на котором должен был быть вынесен вердикт по исковому заявлению против Воропаева, должно было состояться десятого марта, в понедельник, и в зависимости от его решения нужно было начинать осуществлять план. Но Андрей на этот раз был непреклонен — без Литы он никуда не поедет. Все, кончилось его терпение. — Андрюшка, у меня полно молока, это преступление, оторвать Пашку от груди, когда я еще могла бы его кормить и кормить. — Литочка, ты должна быть рядом с Андреем, и не нужно волноваться за Павлика, сама знаешь, что он прекрасно уже ест все подряд. Сама же вчера жаловалась, что укусил тебя так, что синяк оставил. — Мама, а ты Андрея сколько кормила? — Пока было молоко, четыре с половиной месяца. — А если бы молоко не пропало, ты ведь кормила бы его и дальше, правда? — Правда, до года. А потом точно бы прекратила. — Ты только говоришь так, а сама ни за что не лишила бы его своей груди, меня мама кормила почти до двух лет. Лита подхватила мальчика на руки и унесла на диван, чтобы покормить, и доказать Андрею и маме, что самое вкусное для ребенка — это ее грудь. Но судьба распорядилась иначе, сколько Пашка не сосал, сколько не кусал мамкину грудь, добыть оттуда хоть капельку вкусной влаги, так и не смог, оттолкнул Литку руками, сполз на пол, затем встал на ноги и сделал первый шаг. За ним второй, третий, четвертый… Взрослые, замерев, следили за ребенком. — Пошел! Литка, он пошел! Мужик растет! Не нужна ему больше сиська! Сыночка, солнышко мое, помог папке, отказался от мамкиной груди. — Андрей подбрасывал мальчишку в воздух и целовал, поймав. Пашка смеялся, в полете взмахивая руками. Летал, как когда-то летала мама по Marienplatz в далеком Мюнхене, когда он, Пашка, был еще сперматозоидом. — Ничего он не отказался. Мама, у меня молоко пропало. Еще в обед было полно, а сейчас пропало. Как такое может быть? — А это Господь так хочет. Хочет чтобы ты поехала с Андреем, разве не ясно? — Ясно! Когда едем, родной мой?***
Андрей улетел назавтра один, так было нужно, их никто вместе не должен был видеть, никогда. До тех пор, пока все не закончится. Лита вылетела через четыре дня, сразу поехала к родителям и начала приводить себя в порядок, пытаясь вернуть девическую стройность и гибкость своему телу, с успехом, надо сказать, пытаясь. Когда Андрей смог, наконец, вырваться в Глазынино, а произошло это только двенадцатого марта, уже после заседания суда, то сразу даже и не понял кто это бежит ему навстречу с диким криком: — Андрюшка приехал! — и только когда она повисла на нем, когда приклеилась намертво, зацеловывая его глаза и щеки, и лоб, он узнал свою девочку, по тому ощущению счастья и покоя, что накрыло его, узнал. — Литка, это ты? Ты? Боже, как я соскучился. — И я! Я тоже соскучилась! Ты зачем меня сюда вытащил, оторвал от Павлушки, если мы здесь больше месяца не виделись? Даже в Испанию ты чаще приезжал. — Я не мог вырваться раньше, родная моя. Никак не мог. Я все-все тебе расскажу и ты поймешь, что не мог. Поверишь мне. — Я и так тебе верю. Больше чем кому бы то ни было, — и губы, соленые от слез счастья, такие вкусные, словно Андрей впервые целует их. — А почему ты мне ничего не говоришь? Как я тебе? — А что я могу сказать, когда у меня губы тобой заняты? Девочка моя, — прерывистое дыхание, — красавица моя, — тихий стон, — Литка, пойдем в машину. — Зачем? — а сама уже истекает. — Хочу тебя. — У меня есть своя комната. — Неудобно перед родителями. — А мама с папой в Москве, вернутся только завтра, — Лита выскользнула из его рук и со смехом бросилась к дому. — Догоняй, Землянин! А вот догонять он как раз и не мог, потому что невозможно было не застыть, не залюбоваться этой картиной: яркий солнечный весенний день, и женщина бегущая по дорожке. Длинные, почти до колен, платиновые волосы развеваются на ветру, гитарообразные бедра обтянуты джинсами стрейч, тонюсенькую талию и пышную грудь облегает тонкий голубой свитерок и нелепые валенки с галошами на ногах. И все это в стремительном полете на фоне застывшей природы. Красота… Божественная. — Литка! Если бы только могла себе представить, какая ты! Ты такая красивая, что у меня просто захватывает дух. — Это ты меня еще ню не видел, — чинно, словно благородная девица из пансиона, сказала марсианка, — а то бы сошел с ума от восторга, — неожиданно закричала она и начала сбрасывать с себя одежду. А потом, встала на табурет, взмахнула волосами, красиво вывернув кисти рук скрестила их на гладком и плоском животе и застыла, словно мраморный экспонат музея. — Ты что себе позволяешь, маленькая провокаторша? Ты думаешь, что я на тебя любоваться приехал? — одежда Андрея полетела туда же, на пол, гордо накрыв собою одежду Литы. Мраморная статуя была низвергнута с пьедестала и брошена в такую пучину страсти, что можно было только порадоваться за родителей, успевших заменить деревянные балки кирпичом, иначе сгорел бы их дом к чертовой матери.***
К серьезному разговору влюбленные сумели приступить только поздним вечером, и то только после того, как вначале наговорились о всяких пустяках. — Что решил суд? — Признал законность передачи мне акций мамы, как единственному наследнику — это раз. Обязал «ZimaLetto» выплатить мне дивиденды по моим и маминым акциям с привязкой к инфляции за весь период — это два. Обязать руководство компании уведомлять меня о Советах директоров и предоставить мне место работы в компании, если я того захочу — это три. А в-четвертых, наша мама отправляется в полет… — Потому что наша мама называется пилот, — закончила Лита. — А серьезно? — Тра-па-па-пам! Тра-па-па-пам! — Ну, Андрей! — Против Воропаева возбуждено уголовное дело о хищении денег с маминого счета! Литка, ты гений!!! — Я знаю, — скромно сказала плутовка. — Теперь остался только суд по делу отца. Если мы и его выиграем, то и папины акции я верну. И тогда я начну бороться в открытую. — Я бы не очень рассчитывала на положительный вердикт. Времени прошло достаточно, чтобы все подчистить. Нам нужно обдумать разные варианты. Какой у нас дальнейший план? — Вот, приехал к тебе посоветоваться. — А маме ты уже рассказал о решении суда? Андрей как-то стушевался и даже покраснел. Украдкой глянул на Литу и понял, что врать бессмысленно, все равно его разоблачат. — Лит, ты только не расстраивайся, ладно? — Что случилось? — Я летал к маме и Пашке на пару дней. — Что? — Я летал к маме и Пашке на пару дней. — Без меня? — Ну, так получилось. Я позвонил маме сразу после суда, начал рассказывать, а ей стало нехорошо. И что я должен был делать? Звонить тебе? Пока ты до Москвы добралась бы, пока улетела бы. А так я сразу на самолет и к ним. А вчера маме стало лучше и я полетел назад. Ну, чего ты плачешь? Ну, сама скажи, что я должен был делать? В чем я неправ? — Ты прав, просто я очень по ним соскучилась, — она снова заревела. — А я тебе кое-что привез. Вот, смотри. — Андрей достал из портмоне два сложенных вчетверо листочка. На одном фломастером была обведена ручка Пашки, а на другом его стопа. — И вот еще, смотри я их сфотографировал, и ролик снял. Ну, не плачь, маленькая. А хочешь, укуси меня, или ударь. — Я тебе что, Павлуша, что ли? Это он кусается, когда злится. А я большая девочка, и я не злюсь, я расстроилась. У Андрея зазвонил мобильный, он глянул на экран, поставил на громкую связь и приложил палец к губам. Аэлита кивнула. — Что ты хотела, Кира? — довольно сухо спросил Жданов. — Андрюша, а ты где? — А ты мне кто, чтобы задавать подобные вопросы? — По крайней мере, мог бы хоть поздороваться. — Здравствуй. Так что ты хотела? — Андрюша, ты исчез сразу после суда и папа не может тебя никак найти. — А что нужно твоему папе от меня? — Он хотел бы поговорить. — О чем. — О решении суда, разумеется, ну и о «ZimaLetto». О твоем президентстве. — О моем президентстве? С тобой в приложении? — Это не обсуждается. Компания должна остаться семейной, хоть я и не первой, как ты изволил заметить, свежести. — Кирочка, а если я пошлю к черту и тебя, и твоего папеньку? И дождусь решения второго суда? И стану президентом без вашего на то согласия? — Не станешь! Президента выбирает совет директоров. За тебя, за темную лошадку, никто не проголосует, разве что твой дружок. Папа предлагает переговоры. Ты как? — Переговоры? — Андрей глянул на Литу, та усиленно закивала. — Ну, если переговоры, а не разговоры, то я согласен. Семнадцатого в семнадцать, пойдет? — А почему так долго? Можно было бы и завтра встретиться. Ты что, занят? — Занят! — Ты с женщиной? — Кирочка, ты, кажется, попутала рамсы. С какого перепугу я должен отчитываться? Я не твой муж, и даже не твой жених. — Пока. — Ну, пока. — Нет, я говорю что пока не мой жених, а там… — А тебе не противно себя навязывать мужику? Зачем тебе это нужно? — Андрюша, я люблю тебя. С детства люблю. И хочу быть твоей женой. — Опаньки. А тебе не кажется что для танго нужны двое? Короче, семнадцатого в семнадцать в президентском кабинете. Пока...
Примечания:
*"Московская сага" - трилогия В. Аксенова, повествование о трех поколениях семьи Градовых.
