Квинтэссенция любви

      — Ромка, что за бардак ты здесь развел? Самому не противно жить в таком сраче? А девочкам приходить сюда не противно? И что, ни одна не вызвалась убрать?       — Бабочки сюда не для уборок ходят.       — А, ну, тогда все понятно. Ладно, Ромка, это твоя жизнь, делай с ней, что хочешь. Давай только на кухне приберем, я помогу, поговорим, и я пойду.       — Чур, посуду моешь ты.       Андрей усмехнулся, «любовь» Романа к мытью посуды могла сравниться разве что с «любовью» к постоянной постели. А вот сам Жданов совершенно не переносил бардака, ему было гораздо проще вымыть посуду в чужом доме, чем начать серьезный разговор, а потом постоянно отвлекаться на раздражитель. Да, так уж получилось, что гора грязной посуды в чужой мойке была раздражителем для Андрея. Он вообще считал, что если хочешь навести порядок в мыслях, нужно начать с порядка вокруг себя.       Только Жданов начал мыть посуду, как сразу вспомнил о Лите. Он вообще вспоминал ее постоянно, как наваждение, даже когда она была рядом, что уж говорить о том, что сейчас он просто не мог не вспомнить о своем везении, о том, что Литочка так же, как и он, физически не переносила бардак, о том, что куда бы они не приезжали, они первым делом вместе создавали уют в своем, пусть и временном, жилище.       — Странник прошел, опираясь на посох, —       Мне почему-то припомнилась ты.       Едет пролетка на красных колесах —       Мне почему-то припомнилась ты.       Вечером лампу зажгут в коридоре —       Мне непременно припомнишься ты.       Что б ни случилось, на суше, на море       Или на небе, — мне вспомнишься ты.* — прочел Андрей вслух и засмеялся, подумав: «Литка права, я маньяк. Секунды не могу о ней не думать».       — Ты есть хочешь? — спросил Ромка.       — Неа, только кофе, — и снова улыбнулся, вспомнив, что к ужину его ждет самая звездная девочка из всех живущих на земле.       — А по пятьдесят грамм? Мне такой виски подарили, что просто сказка, а не виски.       — Ромка, ну, мы же это уже обсуждали, правда? Мне нужна твоя трезвая голова. Так что разливай кофе и послушай меня внимательно. — Андрей помолчал, собираясь с мыслями. — Компанию, к сожалению, скорее всего не спасти, ты это понимаешь?       — А ты не преувеличиваешь?       — А ты видел, что у нас с фондом заработной платы делается? Еще чуть-чуть и можно будет забыть о выплате зарплаты. Ты видел, что с бюджетом на производство? Нам уже не на что закупать ткани, фурнитуру, нитки, да и шить нам тоже уже не на что.       — Андрей, это несерьезно. Не мог же Сашка проиграть «Zimaletto». Никак не мог.       — Ромка, ты дурак, да? Не такие компании, как наша, а в тысячу раз масштабнее, оставлялись в казино за один только вечер. Так что мы Воропаевым должны еще спасибо сказать, что давали этому шибздику играть, так сказать, «по-маленькой». Но дело не только в Сашкиной игре. Понимаешь?       — А в чем еще?       — Рома, это не больно, когда в голове, кроме мыслей о минете, появляются еще пара-тройка мыслей. Не очень больно когда голова начинает работать аналитически мысля. А вот когда в мозгу у тебя будет буравчиком сверлить всего одна мысль: «где взять деньги, хотя бы заплатить за квартиру, не говоря уже о пожрать», вот это будет, Ромочка, очень больно.       — Ты не говори загадками, Палыч, ты давай правду-матку руби с плеча.       — Малина, да ведь вчера Катя все уже сказала. Все-все, до последней тысячной в итоговом балансе. Неужто не понял?       — Знаешь, я так разозлился, что и правда, нихера не слышал.       — Хорошо, я повторю тебе главные позиции. Пройдусь по всем отделам, может тогда в твоей голове хоть что-то устаканится. Начнем с отдела кадров. Если начальник этого отдела набирает людей не по профессиональным качествам, а по длине ног и готовности эти ноги раздвигать, то это значит…       — И чего ты замолчал?       — Жду, пока ты сам сделаешь вывод.       — А какой тут может быть вывод? Ну, это плохо.       — Ром, если начальник отдела кадров набирает проституток, значит он или набирает их в бордель, или собирается превратить предприятие в публичный дом. Швея должна работать руками, а не тем, что между ног. Это понятно?       — Да.       — Поехали дальше… О твоем отделе я уже сказал. Берем отдел продаж. Если его начальница, думая только о том, как затащить меня в койку, отправляет линию одежды в магазин в котором и так полки ломятся от этой линии, и не отправляет ее в другой, в котором эту линию ждут, если она вместо работы с директорами магазинов только орет на них и унижает, то скажи мне на милость, не обречены ли продажи на вечное складирование?       — Обречены.       — Если финансовый директор берет откаты и заключает невыгодные сделки, не обречена ли компания на провал?       — А что, Ярик берет откаты?       — Вот хорошо, что я матом не ругаюсь, я бы тебя уже обложил трехэтажным. Да, Ярослав берет откаты. Дальше будешь слушать?       — Конечно буду.       — Производство… Там вообще бардак. Оно и понятно, швеи с длинными ногами на шарнирах…       — Почему на шарнирах?       — Потому что часто их раздвигают, что непонятного? Станки из прошлого века, нитки гнилые, зато ткани золотые. Нормально?       — Палыч, мне даже жутко сделалось, от твоих «позиций».       — Погоди, я еще не закончил. Отдел дизайна и моделирования…       — А тут-то что не так? Милко всегда делал очень интересные модели. Их принимали на ура!       — А закупали? Закупали тоже на ура?       — Ну…       — Не надо «нукать». Катя вчера с цифрами все показывала. Коллекции Милко великолепны. Только они раз от раза все дороже и все менее окупаемы. Искусство ради искусства! «Zimaletto» не может больше содержать модельера, работа которого заключается исключительно в самовыражении, самолюбовании и капризах. Ты меня прости, но держать в качестве манекенов самых дорогих моделей, для вдохновения маэстро — это хорошо спланированное банкротство. Не понимаешь? Да наш секретариат, наш женсовет, часами заседающий в туалете и то менее вреден компании, чем великий маэстро, зарплата которого в два раза выше зарплаты всех секретарш вместе взятых. А попробуй ему слово сказать. Попробуй.       — Нет, я не решусь. Сразу начнется шантаж, крики: «Я уволюсь», и демонстративное питье валерьянки. Тут я с тобой согласен. Блин, от картины маслом, что ты нарисовал, просто мороз по коже. И что? Ничего нельзя сделать? Тогда грош цена работе этой Пушкаревой, и без ее анализа сдохли бы.       Андрей глубоко задумался. Дело в том, что именно по этому пункту, нужно ли рассказать Роману все, или главный козырь скрыть от приятеля, было у них с Литой даже не несогласие, а глубокое расхождение.       Аэлита считала, что Ромка трепло, при том, что с мозгами у него имеется некоторый напряг, а с порядочностью и того хуже. Что достаточно Малиновскому выпить или запасть на длинные стройные ножки, как язык у него тут же развяжется. А Жданов был глубоко убежден, что скрывать от Романа правду, это в высшей степени непорядочно.       Дальнейшие события показали, что права была все-таки Литуся, и не потому, что Ромка кого-то предал, отнюдь нет. Он был действительно другом Андрею, и даже мысли о предательстве не допускал, а вот язык у него был без костей и, знай он всю правду, никогда бы ребятам не удалось осуществить свой план. Малиновский обязательно проболтался бы о нем. У него же как? За ради красного словца не пожалеет и отца. Так что хорошо, что и в этот раз Андрей доверился интуиции жены, засунув подальше свое «непорядочно».       — Можно, Ромка. Кое-что можно сделать, но план очень рискованный, не совсем… как бы это помягче сказать… не совсем кристально честный и очень секретный.       — Опаньки, детектив? Когда же Пушкарева успела?       — Ну, что ты, как ребенок, ей Богу. При чем здесь Пушкарева? Она понятия не имеет о моем плане. Ей нужно думать, как вытащить из болота стагнации и разложения «Zimaletto», вот пусть она об этом и думает. А мы с тобой должны подумать, как нам вообще на плаву остаться.       — Так рассказывай, чего интригуешь?       — Ромка, только никому ни слова.       — Да понял я, понял.       — Хорошо. Смотри, нужно открыть параллельную компанию.       — Зачем?       — Не понимаешь?       — Нет.       — Эта компания должна будет первой обанкротить «Zimaletto». А затем стать буфером между нами и нашими кредиторами. Она сможет взять большой кредит и мы удержимся на плаву. И мы вытащим «Zimaletto», но…       — Что такое это твое «но»?       — Компанию нужно будет избавить от балласта, это раз. И начать осуществлять антикризисный план. Вот тут у меня есть надежда на эту самую Пушкареву. Она уже предложила мне несколько позиций…       — С ней? Позиции? Она хоть в зеркало-то смотрелась? — захохотал Ромка, и тем самым поставил большой жирный крест на полной откровенности Андрея.       Именно в этот момент Жданов решил довериться интуиции Литы, поняв, что человек, который может пошло и подло хохмить, когда с ним говорят о таких серьезных вещах, не заслуживает того, чтобы ему доверили настоящую тайну.       — Я говорил о позициях, а то, что имеешь ввиду ты, это позы. И знаешь, какая твоя лучшая поза? Когда у тебя во рту чей-нибудь хер, чтобы заткнуть твой поганый рот, — совсем уже зло прошипел Жданов, поднялся со стула и пошел к двери.       — Палыч, ты чего? Я же просто пошутил? Андрей! Да погоди ты! Объясни хотя бы, чего ты взбеленился? Что я такое сделал?       — Знаешь, а я, пожалуй, попытаюсь тебе объяснить, что ты такое сделал. — Жданов вернулся в кухню и снова сел. — Правда, я совершенно уверен, что с таким же успехом я могу что-то пытаться объяснить этому столу и стене. Скажи, до тебя самого не доходит, что смеяться над внешностью женщины — это не по-мужски, не по-человечески и вообще омерзительно. Это… Это как смеяться над инвалидом за его инвалидность, или… или… Вот скажи, и чем ты отличаешься от Сашки? Тем, что он это делает в глаза, а ты за глаза? Мы говорим о серьезных вещах, и вдруг ты отвлекаешься только для того, чтобы поиздеваться над девчонкой…       — Палыч, ты чего, она же не слышит?       — От этого менее омерзительными твои издевательства не стали. Ты работаешь в «Zimaletto» уже четыре с чем-то года, так?       — Ну, да.       — Она всего пару дней. Ты четыре года пусть и неумышленно, но делал все, чтобы развалить то, во что мой отец вложил все свои силы, всю свою душу. — Андрей сделал глубокий вдох, чтобы скрыть волнение, и продолжил: — Катя за пару дней уже сделала гораздо больше, чем ты за четыре года. Но ты считаешь себя в праве смеяться над ней. Ром, это значит, что мы с тобой чужие люди. Пить в две глотки и трахать баб — это еще не дружба. Если ты не можешь понять, что для меня значит компания за которую отдал жизнь мой отец, то говорить нам с тобой не о чем. Я пошел.       — Погоди. — Малиновский стал очень серьезен. — Прости, Андрюха. Меня иногда куда-то не туда заносит. Прости.       — Проехали. Ты только знай, что не стоит опускаться ниже плинтуса. На это неприятно смотреть.       — Так что там, с антикризисным планом?       — Про антикризисный план мы еще поговорим. Я хочу с тобой поговорить о балласте.       — Ты имеешь ввиду Ярослава, Урядова и прочих.       — Чего же себя не назвал? — хмыкнул Жданов.       — Так я собираюсь из балласта переквалифицироваться в очень полезную единицу.       — Понятно. Флаг в руки. Но я имел сейчас ввиду нечто совершенно другое.       — Что?       — Воропаевых. Всех без исключения. Достаточно они поворовали, достаточно подоили «Zimaletto».       — Как это возможно, они же акционеры.       — Мда… А еще смеялся над Катей, да она бы уже сто раз поняла. У тебя же все вводные есть. Ну, заставь свои мозги поработать, уверяю тебя, скучно не будет.       — Палыч, честно. Не догоняю.       — Мы создаем параллельную компанию. Она нас банкротит вместе с торговой маркой забирает «Zimaletto» себе. Все.       — Что все?       — Ромка, даже для ребенка уже все стало бы ясно.       — Ты хочешь сказать, что та, вторая компания, она только твоя, и Воропаевы тут не при чем? Правильно?       — Абсолютно правильно. Воропаевы почти разорили «Zimaletto», напились кровушки вдоволь. Хватит. Вытаскивать мы будем уже компанию к которой это злачное племя не будет иметь никакого отношения. Для чего и нужен аудит сейчас, чтобы потом доказать, что разорение произошло при Юрии, а не при мне. Ясно?       — Ясно. Только на кого ты собрался записывать новую компанию? Ни на тебя, ни на меня этого нельзя делать.       — Я еще не знаю. Об этом у нас есть время подумать.       — Знаешь, это должен быть кристально честный человек, чтобы не увел потом у тебя «Zimaletto». — Ромка включился в обсуждение. Он даже загорелся этой идеей. По крайней мере это было не скучно и не рутинно.       — Погоди, ты сейчас не о том говоришь. Нам нужно хотя бы полгода спокойной работы, чтобы никакие Светочки, Сашеньки и Кирочки нам не мешали. Если не дай Бог, у Воропаевых появится хоть какое-то подозрение, они настоят на новом аудите, и вот тогда нам крышка.       — Слушай, а вы с Пушкаревой сняли побои? Это можно было бы использовать как запрет на появление Светланы Антоновны в стенах «Zimaletto».       — Катя не позволила мне пойти с ней в медпункт, но пообещала, что возьмет справку. Насчет запрета появляться в компании, думаю, что по результатам аудита это будет сделать проще. А вот как быть с Кирой?       — Не знаю.       — Вот и я пока не знаю. Нужно будет внимательно за ней понаблюдать. Тут через три дня должна выйти на работу ее подружка, некая Клочкова.       — Это такая глупая красавица брюнетка?       — Глупая, без сомнения. Насчет красавицы я бы поспорил. Не в моем вкусе, но усиленно предлагала мне себя, так что думаю, что перевербовать ее особого труда не составит.       — Андрей! Если она не в твоем вкусе, то давай я ее перевербую!       — Хорошая мысль. Очень хорошая. Ты мне только скажи, ты сам-то не перевербуешься под ее чарами?       — Дурак, да? Не родилась еще такая баба, ради двух ночей с которой я предал бы мужскую дружбу.       — Ромка, тут парой ночей не отделаешься. Тут нужно будет и мошной потрясти, как следует, и романчик изобразить. Сможешь?       — Своей мошной?       — Зачем? Деньги я тебе выдам. Но сможешь ли ты провести с ней не одну и не две ночи, а поболее?       — Если Родина скажет: «надо», Малиновский ответит: «есть»!       — Ну, вот и договорились. Спасибо, Ромка, снял с меня тяжелый крест. Спасибо.       — Это перевербовку Клочковой ты называешь тяжелым крестом? Да ты больной, Жданчик. Как тебе только не надоели твои Лерочка с Наташенькой? Нет, они девочки что надо. Но все же…       — А они меняются. Сегодня Наташа жена, а Лера любовница. Завтра наоборот. Так что никакого однообразия. Меня это устраивает.       — Везет тебе, — Малиновский захохотал.       — Еще как. Ладно, вроде поговорили обо всем. Я исчезаю.       Всю дорогу до дома из головы Андрея не выходила Катя, держащаяся рукой за щеку и ее рассказ о том, что произошло у ресепшена. Оставалось только придумать, как наказать мать и сына Воропаевых. В милицию он звонил, но там только посмеялись, сказали, что у них хватает настоящих преступлений и преступников. Жданов решил, что если ничего не получится официально, то Сашке он все равно физиономию начистит. Не сильно, но очень больно, и обязательно на глазах у его мамаши, чтобы и ей больно стало.       В подземном гараже Литиной машины почему-то не было. Это было неожиданно, неприятно, и очень тревожно. Андрей набрал ее номер, но Литуся не ответила, и он пулей бросился к лифту, сердце колотилось о ребра так, что казалось сейчас переломает их к чертовой матери.       — Как же я по тебе соскучилась! — раздалось в ту самую секунду, когда дверцы лифта еще только начали разъезжаться в разные стороны на его этаже.       — Что с машиной? — заорал Андрей. — И почему ты не отвечаешь на звонки?       — Что с тобой? Андрюша, что с тобой? — Лита прижалась к мужу. Таким белым и с дрожащими губами она его еще никогда не видела, даже на родах он не был таким перепуганным. — Машина в ремонте, мне какая-то тетка фару разбила. А на звонки я отвечала. Когда ты звонил?       — Только что, — уже спокойнее ответил Жданов.       — Так я же тебя встречала. А мобильный дома остался, вот я и не слышала. Ты испугался, что со мной что-то случилось?       — Очень. Я сегодня понял, что и Сашка и Света на все готовы, на любое преступление. Если бы они о тебе или детях узнали… Литочка. Ты, пожалуйста не выпускай мобильного из рук больше.       — Хорошо, не буду. Прости, что заставила тебя волноваться.       — Ничего, детка, ничего. Ты же не нарочно…