10
6 ноября 2017 г., 22:39
«Милая,
Как твои дела? Мы с отцом очень по тебе соскучились и надеемся, что ты приедешь домой на эти выходные. Я приготовлю твой любимый жареный сыр, а папа даже обещал убрать квартиру. Надеюсь только, что он ничего не разобьет, порой Дэвид может быть таким неуклюжим…
Мы очень, очень соскучились, солнышко. И мы тебя очень ждем.
С любовью, Мэри-Маргарет»
Эмма прижала пергамент к лицу. От плотной нелинованной бумаги пахло мамиными духами: смесью жасмина и хвои. Странное сочетание, но ей нравилось. Это было неотделимо от Мэри-Маргарет. Блондинка с детства хранила этот аромат в памяти, как что-то родное и напоминающее о доме.
Не теряя времени на размышления, девушка быстро черкнула согласие, вложила письмо в клюв Вулфи и выпустила сову на волю.
Ей нужно было уехать. Нужно было подумать и принять для себя какое-то решение. А правильнее всего это было сделать вдали от Реджины: от ее сводящих с ума изящных движений, черных бесовских глаз и такой живой улыбки. Черт!
Раздраженно выдохнув, Эмма потерла виски и закрыла глаза. Последние несколько дней они лишь обменивались робкими кивками в коридорах школы. Наступал конец года, а значит скоро всем семикурсникам предстояло показать свои знания на главном экзамене. Реджина, как знала Эмма, была занята подготовкой выпускников к ЖАБА. Саму гриффиндорку эта участь обошла: подготовкой к экзамену по Защите от темных искусств занимался декан слизеринского факультета. Это было одним из условий Эммы, когда она поступала на работу в Хогвартс. Девушка еще не готова была взвалить на себя такую ответственность. Макгонагалл с пониманием отнеслась к ее решению, хотя и была не согласна с такой оценкой способностей Эммы как преподавателя. В конце концов, она всегда была очень высокого мнения о своей студентке.
Увидев в одном из коридоров Белль, Эмма улыбнулась и подошла к подруге, цепляя ее за локоть.
– Что ты решила? – спросила миниатюрная брюнетка, глядя на Эмму.
– Что было бы неплохо повидаться с родителями, – беспечно ответила девушка, но, несмотря на напускную веселость и звонкий голос, Белль различила в нем нотки тоски. Если бы только в ее силах было заставить их исчезнуть…
– Мэри-Маргарет и Дэвид будут в восторге, – сжала ее локоть Белль и ободряюще взглянула из-под ресниц. – Твои родители – потрясающие люди.
– Ты так говоришь, потому что мама к твоему приезду всегда набивает шкаф разными книжными новинками, а папа – рассказывает истории из своей министерской практики, – рассмеялась Эмма.
– Я же говорю, потрясающие, – широко улыбнулась брюнетка.
Вместе девушки дошли до мраморной лестницы.
– Эмма, – произнесла Белль, обращая внимание подруги на себя. Эмма подняла взгляд и в ожидании уставилась на библиотекаршу. Однако вместо того, чтобы продолжить, Белль сделала шаг вперед и сжала ее в своих объятиях. Мимолетное замешательство быстро уступило место горячему жару, распространившемуся в груди блондинки. Благодарности.
Чуть сдвинув голову, Эмма посмотрела вперед и встретилась взглядом с черными глазами. Реджина кривовато улыбнулась и кивнула, не спеша продолжить свой путь. Ее лицо просветлело, пока уголки губ оставались приподнятыми.
Мягко разжав объятия, Эмма проследила, как Белль скроется за поворотом, и подошла к слизеринке.
– Хей, – прошептала блондинка, пряча руки в карманы мантии.
– Хей, – ответила брюнетка и прижала книги к груди.
– Запарное время, да? – не зная, что еще сказать, заметила Эмма.
Она помнила свой седьмой курс. Дикая нервотрепка по поводу экзаменов и сплошные недосыпы. Все это подкреплялось размышлениями о том, что делать после окончания школы. Как ни странно, это пугало гриффиндорку сильнее, нежели какие-то экзамены. Здесь она знала каждый уголок, каждую лестницу, каждый портрет. Знала правила и законы и следовала им. По крайней мере, пыталась. За стенами Хогвартса же ее ждала полная неизвестность. И хотя Эмма прекрасно знала о планах своей семьи – страшилась того момента, когда на балу выпускников им откроют двери во взрослую жизнь.
– Не то слово, – еле слышно проговорила Реджина. – Я смутно помню выпускной курс.
– Ты не вылезала из библиотеки, – усмехнулась гриффиндорка.
– Верно, – блеснула своими темными глазами брюнетка.
– Я на этих выходных уезжаю домой, – после минутного обмена взглядами произнесла Эмма. От нее не укрылось, как глаза Реджины потухли, а улыбка стала чуть напряженнее, но решила не задумываться над причинами этой перемены.
– Что ж, удачно съездить, Эмма, – кивнула слизеринка.
– М, да, спасибо. Увидимся на следующих выходных? Может быть, сходим в Хогсмид?
– Конечно, – лицо Реджины смягчилось, и улыбка стала менее натянутой.
– Тогда, до встречи, мисс Миллс, – ухмыльнулась Эмма. Развернувшись к девушке спиной, она пошла по направлению к своему кабинету, где ее ждало последнее на сегодня занятие с третьекурсниками.
Реджина сжала обложку учебника, все еще прижатого к груди, до побелевших костяшек. Проводив взглядом удаляющуюся фигуру гриффиндорки, она прикусила щеку и выдохнула. Улыбка смылась с ее лица, и оно тут же приобрело отчужденное, жесткое выражение. Студенты опасливо проходили мимо замершего преподавателя, робко кивая в знак приветствия.
Наконец, собравшись с духом, Реджина открыла двери кабинета и осмотрела собравшихся студентов.
– Откройте страницу триста девяносто четыре…
***
Мэри-Маргарет продолжала хлопотать на кухне, как какая-то гиперактивная мама-колибри, не переставая повторять, как она рада приезду дочери, пока Эмма с Дэвидом в молчании обменивались взглядом, в котором читалась смесь раздражения и обожания. На столе один за другим появились все любимые блюда девушки: жареный сыр, домашний картофель фри и даже парочка бургеров, к которым тут же потянулась рука отца. Мэри-Маргарет быстро пресекла эту попытку, и отец вяло побурчал по поводу гадкого холестерина. Эмма почувствовала тепло. Оно окутывало ее внутри и снаружи, заставляя расслабляться и против воли забывать обо всех невзгодах и проблемах. Дом родителей, ее дом, был для нее своеобразной крепостью, в которой она могла спрятаться и хотя бы на недолгое время вновь почувствовать себя маленькой девочкой, папиной принцессой, со всеми вытекающими. Темноволосая женщина присела за стол и, подперев щеки кулачками, с любовью взглянула на дочь. Мэри-Маргарет всегда казалась Эмме этакой матерью-наседкой. Для нее главным всегда в списке шла забота о других: сначала об отце, когда рано ушла ее мать, затем о муже, которого она любила так, словно у них было одно сердце на двоих, а вскоре о родившейся дочери. Работа в Отделе тайн, как Эмма знала, довольно сложно давалась брюнетке. Поэтому, когда Эмма появилась на свет, Мэри-Маргарет с легким сердцем подала в отставку и посвятила себя воспитанию маленькой наследницы. – Расскажи нам, тебя никто не обижает? – прекрасные голубые глаза матери расширились в озабоченности, когда она внимательно посмотрела на дочь. Дэвид поспешил спрятать улыбку в кружке чая. Из них двоих он был единственным, кто знал, сколько их дочери лет. – Мам, – девушка покачала головой и откусила бургер. – Милая, я просто беспокоюсь о тебе, – виновато улыбнулась брюнетка, и Эмма сжала в ладони ее протянутый кулак. – Я знаю. И меня никто не обижает. – Ну, хорошо. А девочки там есть? – Мам! – Мэри-Маргарет! – в унисон воскликнули дочь и отец. – Ну хорошо, ешь. Потом поболтаем, – подмигнула женщина, и Эмма внутренне застонала. Прекрасно, вопросов со стороны матери ей не избежать. – Как ученики? – спросил Дэвид. – Отлично. По сравнению с нашим курсом вообще, ангелы, – ухмыльнулась блондинка. – Хей, а я вам говорила, что у Руби завелся бойфренд?... Позже вечером Эмма удобно расположилась в кожаном кресле в гостиной. Огонь размеренно потрескивал в камине, отбрасывая золотое свечение на девушку, и она плотнее закуталась в шерстяную шаль, делая маленькие глотки горячего шоколада. В дверь постучались. – Не помешаю? – Мэри-Маргарет мягко улыбнулась, и дочь вернула ей улыбку. – Конечно, нет. Брюнетка прошла в центр комнаты и присела в противоположное кресло, поджимая под себя ноги. – Твой отец где-то откопал жареный бекон, – с такой отчетливой любовью в голосе произнесла Мэри-Маргарет, что сердце Эммы сжалось. Любовь родителей для нее всегда была нереальным, но прекрасным образцом. Они познакомились еще в школе и сумели сохранить это чувство в том первозданном, чувственном виде. Отец радовал маму цветами и писал жутко романтичные письма; готовил ей завтраки и баловал милыми вещами; любил так сильно, что, не задумываясь, выбрал ее, когда жизни жены и не рожденного ребенка были поставлены под угрозу. Эмма узнала об этом чисто случайно, от бабушки по отцовской линии, но никогда не могла найти в себе силы обидеться на Дэвида. Видя их вдвоем, их взаимодействие и глубокую любовь, о которой обычно пишут в книгах, она понимала его выбор. И всегда стремилась в своей жизни к чему-то подобному. Как тут не поверить в «истинную любовь», «родство душ» и другую подобную чепуху, когда она у тебя перед глазами? – Ты его наказала? – посмеиваясь, спросила Эмма. – Не пришлось. Видела бы ты его виноватый вид, – усмехнулась брюнетка. – Он сам понимает, что для него это вредно. У всех нас есть свои маленькие слабости… Слабость Эммы сейчас, наверное, сидела за столом и проверяла итоговые контрольные, попивая теплое какао. Встряхнув головой, блондинка уткнулась в кружку. – Милая, что тебя мучает? – проницательно заметила мать, нежно глядя на дочь. У Мэри-Маргарет всегда был мощный инстинкт, когда дело касалось ее принцессы. И глядя в эти глаза, полные истинно материнского беспокойства, Эмма поняла, что не сможет скрыть правду. – Есть человек… – начала она и прикусила нижнюю губу, качая головой. – Особенный? – подсказала брюнетка и улыбнулась, когда щеки дочери вспыхнули. – Да, – тихо ответила Эмма. – Она. Ее зовут Реджина. – Дочь Коры Миллс? – осторожно спросила Мэри-Маргарет и дождалась кивка от блондинки. – Ты ее знаешь? – Эмма резко подняла подбородок. – Вряд ли в нашей стране есть хоть один человек, который ее не знает. Все-таки отдел Магического правопорядка тесно сотрудничает с мракоборческим центром, а Кора в нем – не последний человек, – объяснила брюнетка. – Я много читала о Реджине в газетах. – И что ты о ней думаешь? – выпалила Эмма. Мэри-Маргарет внимательно взглянула на дочь, и ее взгляд стал предельно острым. – А ты? – Я считаю ее удивительной, – честно выдохнула Эмма. – Всегда считала. – Всегда? – Мы учились вместе, – жар закрался на лицо девушки, и она отвела взгляд. – Она всегда была такой потрясающей: умной, талантливой… красивой, – последнее слово блондинка почти прошептала. – Недосягаемой. – Она тебе нравится? – прямо спросила брюнетка, подмечая малейшее изменение на лице дочери. – Нет, – Эмма покачала головой и улыбнулась, – Я люблю ее. В молчании она перевела взгляд на мать и увидела мягкую ухмылку на ее губах. – А она? – на этом вопросе Эмма сильнее вжалась в кресло и промолчала. – Эмма, посмотри на меня. Девушка подчинилась и посмотрела на женщину. – Эммы, ты – необыкновенная. Ты добрая, храбрая, честная, светлая. Ты воплотила в себе все то, о чем мы мечтали с отцом, когда узнали, что ждем тебя. Ты необычайно талантлива, – Мэри-Маргарет встала с кресла и подошла к дочери. Присела на колени и взяла в руки ее ладони, с любовью глядя на Эмму. С такой любовью, от которой можно было разорваться. И Эмма разрывалась. Сердцем. – Ты – верный друг, потому как всегда ставишь друзей превыше себя. Ты знаешь, чего ты хочешь и добиваешься этого. Но самое главное, милая, – в голосе брюнетки, в котором до этого слышалась непоколебимая вера и твердость, появились ласковые нотки, – ты умеешь любить. Всей душой и сердцем, отдавая всю себя. И повезет тому человеку, которому ты подаришь свою любовь. Потому как в этом ты пошла в отца: она у тебя отчаянная и неиссякаемая. – И ты достойна любви. Такой же сильной и верной, – закончила брюнетка, стирая большим пальцем слезы, струящиеся по лицу дочери. – И я хочу, чтобы ты была счастлива. Любовь, как и жизнь, это борьба. И в ней нужно бороться. Биться до последнего. Но когда-нибудь этот последний срок наступает, и единственное, что остается. Единственное, что ты можешь сделать – это переступить и идти дальше. Нельзя полностью растрачиваться. Оставь что-то для себя. Цени себя. Поднявшись на ноги, Мэри-Маргарет поцеловала дочь в волосы и тихо вышла из гостиной, оставляя ее наедине с мыслями. Девушка перевела взгляд на огонь и крепко зажмурилась. Мокрые ресницы бесконечными пиками легли на ее щеки. Наступил ли ее «последний срок»? Эмма чувствовала, что наступил. И собрав волю в кулак, она переступила и пошла дальше.
