За полшага до постели

Плечо Баки с самого утра ноет тупой, выматывающей болью. Вроде и не сильнее обычного, но она не дает ни сосредоточиться, ни отвлечься от нее. Был бы рядом Стив, он бы уже разминал его плечи сильными руками, успокаивая, снимая напряжение и дискомфорт. Но Стива в Башне нет. Старк в лаборатории. Баки знает, что он не откажет в помощи. Но и в удовольствии отпустить шпильку-другую в его адрес он себе тоже не откажет. А Баки сейчас не готов к этому. Из всех, кто в этот поздний час есть в Башне, только один может помочь. Баки замирает у лифта и, прежде чем войти, снова и снова прокручивает в голове предполагаемый разговор с Беннером. Он надеется, что тот согласится. Их взаимодействие, начавшееся с осторожного разглядывания друг друга с безопасного расстояния, незаметно переросло в легкий и ненавязчивый флирт. Привычка наблюдать за Беннером, отслеживая внешние признаки его внутреннего состояния, не подходя близко, стала привычкой просто смотреть на него. Запоминать особенности поведения. Любоваться им. Проходит совсем немного времени, когда Баки понимает, что Беннер вызывает в нем романтический интерес. Баки считает его красивым. Не откровенной, немного ошеломляющей красотой девушек, которых он видит на улицах. Не опасной красотой Наташи. Но спокойной, вызывающей доверие. Баки не испытывает никаких терзаний по поводу того, что сексуальное желание в нем вызывает мужчина. Зимнему внутри не важен пол. Баки тоже. У него полно других проблем, чтобы еще и об этом переживать. Но его задевает то, что он не вызывает ответного влечения. Одно греет Баки, заставляя его вспоминать то, как Беннер смотрит на него. В его взгляде нет страха. Поначалу в нем было равнодушное безразличие, потом к нему добавилось немного любопытства. Сейчас Беннер смотрит на него понимающе, тепло. Когда он отвечает на неуклюжий порой флирт Баки, у него даже голос меняется. Или так только кажется из-за того, что Баки этого хочется? Еще ему хочется взаимности. Чтобы Беннер не просто позволял иногда быть рядом. Не как в тот раз, когда бессонница едва не довела Баки до нервного срыва. Беннер тогда застал его в общей кухне, обессиленного, измученного. Посмотрев на него внимательно, Беннер позвал Баки за собой, привел в одну из лабораторий, жестом указал на мягкий диван в зоне отдыха и поставил рядом чашку зеленого чая. И когда Баки лег, тот начал говорить. Его тихий, спокойный голос, размеренно рассказывающий что-то из термоядерной физики, помог. Баки уснул тогда впервые за несколько суток крепким, здоровым сном. Утром Беннер сказал ему, что он может приходить, если не получится заснуть. Баки, дай ему волю, крутился бы рядом с ним круглыми сутками. Просто слушал бы, смотрел. Каждая минута внимания Беннера вызывает в нем такой восторг, что он потом долго ворочается в постели, вспоминая отдельные слова, фразы, интонации, с которыми Беннер обращается к нему. Баки невольно представляет, какой тот по утрам. Как просыпается, легко ли, сразу вставая с постели, или предпочитает понежиться пару минут? Какой он вечерами, читает ли перед сном, в какой позе ему нравится спать? Как он смеется, будучи в расслабленном состоянии? Как бы он прикасался к Баки, если бы их отношения это позволяли? Нежно? Или властно? Баки иногда смотрит на его губы и представляет себе, как бы они ощущались на его собственных. Он внимательно следит, с кем Беннер общается чаще всего. На присутствие рядом с ним Старка Баки реагирует спокойно. Клинт появляется поблизости слишком редко, чтобы это было значимым. Если приходит Тор, становится шумно, немного неуютно и хочется отодвинуться подальше от всего этого. Но хуже всего ему, когда он видит его с Наташей. Баки не может объяснить этого, но чувствует, что между ними что-то есть. Если не сейчас, то было. Он не знает подробностей, но тонко улавливает отголоски их прошлых взаимоотношений в том, как они смотрят друг на друга. Между ними не искрит, но это все равно не дает Баки покоя. Настолько, что он чудом удерживается от того, чтобы не проследить, уходят ли они вместе. Единственное, что останавливает Баки — тактичность Беннера, его уважение к чужому личному пространству. И уверенность, что, если он попадется, Беннер закроется от него, выстроит стены и не подпустит ближе. Никогда. И Баки тогда сам будет в этом виноват. Он, в принципе, понимает, что ревнует. Да только что толку от его ревности, если единственное, что ему позволено, это иногда быть рядом. Баки не думает использовать больное плечо как повод, чтобы напроситься к Беннеру. Ну разве только чуть-чуть. В конце концов, плечо чертовски болит. А Беннер сейчас единственный, к кому Баки может и хочет обратиться за помощью. И если Баки порадуется чуть больше положенного неожиданному общению с ним, то почему бы и нет. Кто об этом узнает? Он заходит в лифт и коротко командует: «Этаж доктора Беннера». И едва успевает перевести дух, как двери лифта разъезжаются. Баки выходит, испытывая неловкость. От его уверенности не остается и следа, сейчас он почти уверен, что Беннер не согласится, и даже представляет, как почувствует желание провалиться сквозь пол, когда тот вскинет брови и вежливо откажет. В животе у него закручивается тугой узел надвигающейся паники. Мелькает мысль, что лучше уйти, пока Беннер не заметил присутствия гостя, но пропадает тут же, стоит ему услышать вопросительное «Джеймс» за спиной. Смущенно улыбаясь и растеряв почти все заготовленные слова, Баки путано озвучивает придуманную речь про тренировку, про то, что потянул плечо, про боль и… Он не успевает договорить. — Иди за мной, — прерывает его Беннер и ведет вглубь, в жилые комнаты.

***

Иди за мной. Брюс качает головой — эта фраза стала до странного привычной для них обоих. С той первой бессонной ночи в общей кухне она повторяется уже много раз, в разных контекстах. Иногда даже без слов, одним взглядом или жестом. И Баки идет доверчиво, что не перестает удивлять Брюса. Идет за ним без вопросов даже. Как сейчас. Впрочем, сегодня он пришел сам. Брюс чувствует спиной пристальное, жгучее внимание Баки, тоже ставшее привычным и приятным. Чем-то, чего уже не хватает, если кто-то из них уезжает дольше, чем на неделю. В затылке свербит, и хочется передернуть плечами, а по телу растекается тепло. Слишком близко. Слишком наедине, после всех их хождений вокруг да около. — Как болит? — Брюс открывает дверь спальни, жестом пропуская Баки вперед. Тот оглядывается внимательно, пытаясь осмотреть комнату и не отвлечься на голос Брюса. На всякий случай найти укрытие, если произойдет что-то. Нет, не появление Халка. Брюсу он в самоконтроле полностью доверяет, хоть это и идет вразрез с его привычками. Что-то, что не зависит от них. — Джеймс? Баки оглядывается на Брюса и неловко поводит плечом. — Тянет. Ноет. Как будто штифты выкручиваются сами по себе. Брюс хмурится и скатывает одеяло в сторону. — Давно? — он складывает, кажется, сразу две простыни и расстилает их на левой половине кровати. — С утра уже, — Баки следит за его движениями с каким-то детским почти любопытством, словно пришел на прием к совсем не страшному доктору. — Это с какого утра, позволь спросить? — Брюс хмыкает и оборачивается наконец к Баки. — Вчерашнего? Или того, что было два дня назад, когда вы со Стивом привлекли к тренировке еще и Наташу с Клинтом и разгромили весь зал? — Ну что вот ты сразу так… — тянет Баки, внезапно развеселившись от строгого тона Брюса и его сочетания с искренне обеспокоенным выражением лица. Баки улыбается. — С сегодняшнего, — и добавляет после паузы: — До утра терпеть можно было. — Джеймс, ты… — Брюс бессильно взмахивает рукой и указывает на постель. — Снимай все свои футболки и ложись. Я сейчас. Боль, конечно, сильная, но даже она не отвлекает Баки от того, что он сейчас раздевается в спальне Брюса. И ложится в постель Брюса, пока сам Брюс перебирает что-то в ванной за стеной. Наволочка под щекой вроде бы должна пахнуть Брюсом, хоть едва уловимо, но нет — только стиральный порошок и кондиционер. Баки стонет в подушку чуть слышно, но Брюс, неведомо когда оказавшийся рядом, улавливает: — Совсем плохо? — его теплая ладонь ложится между сведенных судорогой лопаток. — Нет, — Баки мотает головой. — Нет. — Скажешь, если станет хуже. Брюс что, гладит его? Почти незаметно, кончиками пальцев? Баки выдыхает приглушенно в подушку и в первый раз осознает, что пережить эту затею будет куда сложнее, чем он себе представлял. Брюс проводит по его спине ладонями раз, другой. Садится немного по-другому, теперь соприкасаясь своим… пожалуй, бедром с бедром Баки. Черт. Руки Брюса твердые, немного шершавые и очень нежные. Он растирает кожу еще пока легонько, согревая. С чуть более сильным нажимом проходится у шеи и отводит в сторону волосы из растрепавшегося хвоста. Каждое его движение будто ослабляет что-то внутри Баки. Напряжение постепенно отпускает, и он обмякает на постели. — Какое масло? У тебя ведь нет аллергии? Без теплых ладоней сразу становится холодно, и Баки ежится, несмотря на 75 градусов во всех жилых помещениях. — Есть на основе масел стланика, шалфея, есть миндаль и лимонник… — Давай сюда твои руки и это твое масло. Первое, — уточняет Баки. — Тебе понравится. Масло не льется ему на спину после щелчка крышки. Лишь с полминуты спустя Брюс касается его скользкими ладонями, массирует уже сильнее. — Я верю, — Баки укладывает голову удобнее, приминает подушку щекой. Становится тепло, у масла наверняка есть согревающий эффект. Становится уютно. — Еще бы ты не верил, — по-доброму усмехается Брюс. Если вначале он просто гладил кругами, то теперь уже разминает ноющие мышцы, начиная от позвоночника, вынужденного таскать постоянно лишние килограммы с одной стороны. Где-то возле левой лопатки Брюс находит пальцами такой нерв, от стимуляции которого Баки хочется одновременно и отскочить подальше, и податься еще ближе к Брюсу. — Хорошо… — у него нет сил держать глаза открытыми, боль постепенно отступает, и Баки блаженно жмурится. Расслабляется под уверенными руками и довольно прикрывает глаза. Прикосновения другие, он остро ощущает, что это не руки Стива. Потому что от тех он не чувствует разбегающихся искр удовольствия, вызывающего вполне однозначную реакцию тела. Баки накрывает возбуждением. — Да что ты со мной делаешь, — шепчет он тихо. Скорее себе самому, чем Брюсу. — Я? Томные, соблазнительные нотки, появившиеся в голосе Брюса, вызывают у Баки и восторг, и неверие. То, что Брюс сейчас буквально соблазняет его, настолько же удивительно, насколько и желанно. Но Баки все еще нужно подтверждение. — Ты, — Баки выдыхает и замирает опять под ласковыми прикосновениями. — Ничего, — Брюс с нажимом проезжается костяшками пальцев по позвоночнику, заставляя Баки выгибаться от удовольствия. — Ну, почти ничего. — На что ты намекаешь, док? Не намекай. Скажи прямо. — Я не намекаю, я наслаждаюсь моментом, когда все в моих руках — буквально. Таким шансом нельзя не воспользоваться. И даже если все закончится позорным провалом, Баки готов рискнуть. — Наслаждайся откровенней, — тихо говорит он, пряча лицо в подушку и отчаянно надеясь, что Брюс — тот Брюс, который всегда держится на расстоянии, даже окидывая его жаркими взглядами — услышит, поймет, что именно Баки имеет в виду. — Вот так? — Брюс надавливает на лопатки, на ребра, обхватывает всей ладонью, самыми кончиками пальцев проходясь по соскам. — Или так? — его руки скользят по бокам, сдавливают тесно. — Ниже, — уверенно командует Баки, пьянея от непривычных, интимных прикосновений и собственной смелости. — Попробуем так, — согласно произносит Брюс и, растерев еще порцию разогретого масла в ладонях, обхватывает Баки правой рукой под животом, чуть приподнимая, сжимая. Баки потрясывает от того, как все непривычно: зажат сейчас между постелью, рукой Брюса и его же, Брюса, телом. Брюс наклоняется, почти прижимаясь грудью к горячей спине Баки, жарко дышит в шею. Его тяжесть не чувствуется еще, только то, что он может навалиться сверху, придавить собой. Брюс — сильный. Не сильнее Баки, конечно, но… Оказывается, это приятно. Очень. — Может, все-таки повыше? — пальцами другой руки Брюс на пару сантиметров, не больше, протискивается под пояс джинсов Баки, под резинку трусов, ерошит волоски внизу живота, посылая волну мурашек по его телу. — Не отвлекайся, — говорить становится все сложнее. — Если будет щекотно, кусаться можно? — осторожно нащупывая границы допустимого, спрашивает Баки. — Можно, — горячо выдыхает Беннер ему в ухо. — Тебе почти все можно. Только не переступай границы безопасного. Никаких ножей и пистолетов в радиусе метра от постели. Он все-таки наваливается сверху, на несколько мгновений прижимая всей тяжестью тела к постели. Сильнее стискивает руками и сдвигается в сторону, перекатываясь на бок, грудью к спине. Пуговицы рубашки царапают кожу, ставшую слишком чувствительной после массажа. «Запачкаем ведь в масле…» — едва ли не последняя мысль в голове Баки, потому что Брюс хмыкает и расстегивает его джинсы, сдвигает вниз вместе с бельем. Теперь царапают не только пуговицы, но и застежка брюк Брюса — голую задницу Баки, которой тот прижимается к его паху. Воздух вокруг холодит кожу, особенно на контрасте с горячими руками Брюса. Он мягко проводит по сгибу в паху, заставляя приподнять ногу насколько это возможно, будучи стреноженным собственными штанами, и тут же — уже жестко, твердо — накрывает ладонью лобок. Брюс зажимает основание члена между большим и указательным пальцами, двигает вверх и вниз, почти незаметно покачивая кистью. Другой рукой удерживает, обнимая, широкими движениями оглаживает грудь, ребра. — Блядь, — непроизвольно вырывается у Баки. Он и хотел чего-то такого, но хотеть и представлять — это одно, а чувствовать кожей чужое тело, отдавать себя в чужие руки — совершенно другое. Баки слышит дыхание в ухо. Он возбужден до предела, ему хочется скулить и ерзать под уверенными ласками. Зимний хмурится внутри. Но Баки уговаривает его — себя — не думать, не переживать. Только расслабиться, довериться. Он прогибается в пояснице, не отдавая себе отчет, как открывается — только возьми. Проводит языком по пересохшим губам, смачивая слюной. А потом еще и ноги раздвигает, на что Брюс реагирует сразу же, вклиниваясь своим коленом и разводя их шире. Брюс прижимается всем телом к горячему и расслабленному — в своих руках. Уже доверившемуся. Он вдыхает, пропитывает себя запахом знакомым-незнакомым: кожа, пот, масло. Металл. Этот запах хочется почувствовать и на вкус. Брюс облизывает губы, прижимается ими к плечу, прослеживая бугристые шрамы. Его язык скользит влажно, опаляя, по сочленению между металлом и плотью. Раз. Другой. Выше. По изгибу шеи. Тяжелой линии челюсти. Губам, хоть и приходится для этого неудобно выворачивать шею. Брюс целует его. Надавливает языком, уверенно, спокойно, зовет Баки — раскрыться ему. Так мягко, что тому естественно приоткрыть рот и впустить его. Брюс сжимает его губы своими, теребит легонько зубами, посасывает, толкается языком. И притирается сладко. Размеренно. Неторопливо. Целует и гладит руками, мнет грудь и живот, сжимает ягодицы. Чуть разводит их ладонью и тут же успокаивающе, нежно ведет по бедру. И снова. У Баки нет даже мысли о том, чтобы прекратить, остановить Брюса. Он тает, расплывается, дрожит от ласки, теряется в волне новых для него ощущений. Жгучего возбуждения, вибрирующего в воздухе вокруг. Чувствует себя таким податливым, что делает то единственное, что кажется ему сейчас правильным — прогибается сильнее, упираясь ягодицами в пах Брюса. Он и не знает, чего ждет. Только чувствует, что Брюс хочет его. Будет ли он нежным, жестким? Будет ли больно? — Хороший, — Брюс шепчет прерывисто. — Хороший. Мой. И он сдвигается, приподнимается, с нежеланием отрываться — так тесно, что чувствуется дрожь другого тела, биение пульса, напряжение мышц. — Джим, — произносит Брюс едва слышно, но в то же время уверенно, веско. — Не обижу. Только хорошо. Всегда. Джим. Баки вздрагивает и раскрывает широко глаза, смотрит на Брюса. Джим. Баки тянется к нему сам, обхватывает руками, когда тот переворачивает его на спину и нависает сверху. Брюс целует его глубоко, и Баки целует в ответ, отрываясь, только когда Брюс скользит языком ниже, длинными мазками по горлу, соску. Прижимается лицом к животу и вдыхает запах. Запоминает. — Не отпущу ведь больше, — Брюс обхватывает его рукой под поясницей, подтягивает к себе, удерживает надежно. Оглаживает второй рукой ягодицу, бедро, стягивает с Баки мешающую одежду, отшвыривает ее куда-то вбок и укладывает его ногу себе на плечо. — Джим, — осторожно прикусывает кожу на сгибе в паху. Еще. Ласкает языком. Приподнимает потяжелевшие яички, сжимает, снова проходится языком. — Джим, — ведет губами по твердому стволу члена, аккуратно сдвигает пальцами нежную кожицу. Касается головки. Направляет себе в рот. Берет сразу глубоко, сильно, задавая ритм. Баки выдыхает сквозь зубы, распахивая глаза в ответ на ласку, ошалевший, одуревший, ему много всего и сразу: теплых рук, горячего рта, дыхания на коже. В голове бьется, как зашкаливающий пульс — Джим. — Еще, — протяжно стонет он и разводит бедра шире, выгибается, выламывается от удовольствия, от желания вцепиться бионической рукой в волосы и вбиваться, до хрипов, до спазмов, насиловать чужой рот, не отпускать — взять, схватить, слиться, вплавиться так, чтобы не оторвать потом. — Брюс, — шепотом, чтобы не спугнуть — вдруг снится, вдруг не взаправду. Баки зажмуривается и запрокидывает голову, сглатывает судорожно. Только не останавливайся, только не уходи. — Не отпускай. Беннер насаживается ртом глубже, впуская в горло, сглатывает. Соскальзывает. Пытается чуть отдышаться, но тут же пьянеет сам от запаха разгоряченного тела Баки. — Не отпущу. Ты уже мой. Брюс снова берет в рот, сжимает губы вокруг члена, лижет головку кончиком языка. Сосет, мерно двигая головой, и прижимает языком к небу. Его руки крепче смыкаются под поясницей, подтаскивая Баки немного выше. Одной рукой он уже мнет ягодицу, проводит ребром ладони по расселине, оттягивает кожу. Баки ахает, когда Брюс выпускает его член изо рта и облизывает свои пальцы, оставляя на них слюну. Пальцы осторожно скользят по промежности, давят. Брюс уверенно трогает тугое колечко мышц, массирует, слегка проникает внутрь и тут же выходит. И еще раз. Еще. Откинув руки за голову, Баки скалит зубы, жадный, открытый, напряженный, как струна. Мышцы его пресса подрагивают в такт с пальцами внутри. Какой там Зимний, какие рефлексы — все силы у него уходят на то, чтобы не сорваться, чтобы не кончить прямо сейчас в жаркий, гостеприимный рот, до хруста выгнувшись в позвоночнике. Чтобы не орать, срывая голос, от жгучей лавы похоти в крови. Наконец он не выдерживает, приподнимается на локтях, протягивает живую руку, большим пальцем очерчивает линию скулы. Брюс такой красивый сейчас, что захватывает дух. Брови сосредоточенно сведены, как будто не минет делает, а сложный эксперимент ставит. И выглядит при этом так эротично, что от возбуждения у Баки только что в ушах не звенит. — Посмотри на меня, — просит он, чувствуя себя так, что скажи тот ему сейчас из кожи вывернуться — сделает, не задумываясь. Брюс рвано выдыхает и стонет, ощущая легкое прикосновение к лицу. Он немного наклоняет голову, подставляясь под ласкающую руку, открывая взгляду Баки вид на распухшие, покрасневшие губы на его члене. Блестящие от слюны и смазки. Смаргивает, ловит взгляд шалых глаз — и пытается улыбнуться, неловко дергая краешком растянутого рта. Насаживаться сильнее, резче сложно: каждый раз нужно чуть поворачивать голову, наслаждаясь горячей тяжестью на языке, терпким солоноватым вкусом. И тем, какой Баки сейчас — напряженно-расслабленный, сосредоточенный только на нем, свободный. От всего и всех. Кроме него. Брюс поднимает глаза, пытаясь как можно больше впитать в себя, запомнить — и своим теплом успокоить. У него алеют скулы под пристальным взглядом — но это ничего, не страшно сейчас, все в их руках. Баки нужна вся выдержка, чтобы не кончить тут же от взгляда Брюса. Глаза у него темные, жаркие, в них и обещание, и нежность, и еще что-то такое, чему даже и пытаться не стоит подобрать определение, потому что предельное возбуждение отбивает способность мыслить напрочь. Брюс проталкивает внутрь пальцы, осторожно, всего два — он не хочет навредить, напугать, когда Баки так открыт ему. Да и вообще никогда. Он ласкает его внутри, чуть разводит пальцы, прокручивает, почти выходит — и снова гладит нежные стенки. Подушечки касаются бугорка простаты, трут, трут, пока Брюс не ощущает, как его пальцы все сильнее сладко стискивает. Спереди губами он ловит дрожь наслаждения. Брюс вглядывается в лицо Баки — и согласно прикрывает глаза, позволяя. Все, что хочешь. Баки удовольствием раскатывает так, что ему хочется скулить, выть, кричать от того, как хорошо, как много. И дай-дай-дай, больше, еще, еще. Мышцы сводит от напряжения, от непривычных ощущений в анусе — что там можно делать такого, что так чудесно? Это всегда так? Баки смотрит в глаза Брюса и плавится, тает. И столько в этом интимности, доверия — не в том, что, безусловно, прекрасно вытворяет доктор Беннер ртом и пальцами, а в том, как он это делает. Как будто держит в руках редкое, бесценное, нужное. Баки вроде и хочется вбиться членом глубже, в самую глотку, и насадиться на пальцы сильнее. Но отдать наконец-то обретенный контроль, позволить вести, стать ведомым хочется больше — и нет в этом желании ничего страшного, и мысль об этом не пугает. С Брюсом не пугает. Ему хочется отдаться. Возбуждение растекается жаром от паха все сильнее и сильнее, и никакая выдержка уже не спасает Баки от накатывающего блаженства. Приходит быстрая мысль — предупредить? Но как об этом сказать? «Доктор, я сейчас кончу вам в рот, и я был бы очень счастлив видеть, как вы глотаете мою сперму?» Стесняться-то уже поздно, но быть грубым… Брюс как будто мысли читает — прикрывает глаза, заглатывает член глубже, пропуская в горло, и оргазм, как цунами, сметает все вокруг и внутри. Рот у Баки открывается, и стон не сдержать, ему так хорошо сейчас... Бедра дрожат, он раскидывает руки в стороны — как он еще помнит, как дышать-то? Теснота судороги вокруг пальцев, жаркая пульсация во рту, стон Баки — все сливается для Брюса в одно. И ощущений сразу становится слишком много. Рот заливает горячим семенем, Брюс глотает коротко и быстро, стараясь не сделать больно сейчас, когда все слишком чувствительное, нежное. Он чувствует потеки на губах, еще держит, едва-едва скользит языком, растягивая секунды наслаждения еще на чуть-чуть. Подольше. Не двигает пальцами, замерев на середине движения, давая почувствовать только приятное давление, без беспокойного трения по комку нервов. Только наполненность и ощущение своего тепла, присутствия. Потом он выгибает ладонь, держа пальцы еще внутри, и накрывает промежность, где горячо и влажно, большим пальцем задевает дрожащее бедро, запястьем касается яичек, ловит последние отзвуки оргазма. И осторожно снимается с обмякающего члена, собирает губами и языком теплую сперму, облизывается, дышит тяжело. Пара капель размазалась по подбородку, но какая разница? Баки перед ним сейчас, разомлевший, мягкий, удовлетворенный. Красивый. Впрочем, он всегда красивый. Даже в своей ледяной броне. Только вот сейчас от нее ничего не осталось. — Джим, — сипло выдыхает Брюс, воздух с хрипом прорывается сквозь растраханное горло. Он ослабляет хватку под поясницей, подтягивается выше, чтобы можно было опять прижаться сверху всем телом, уткнуться лицом в изгиб шеи, под ухом. Зажмуривается и несмело целует, едва касаясь губами губ. Прижимает к себе снова, другой рукой забирается под пояс своих брюк, под белье, стискивает себя. Почти неслышно стонет от каждого движения ладони. — Джим... Оргазм Баки словно молнией прошил, выбил из времени, из пространства. И под дулом пистолета ему не собраться с мыслями сейчас. Тело словно чужое — сытое, довольное, расслабленное. Тихий голос, зовущий по имени, доносится до него как сквозь толщу воды. Джим? Какой Джим? Кто такой Джим? Горячее дыхание на коже, прикосновение чужих губ к губам возвращает его в себя. Баки открывает глаза и смотрит, оглаживает лицо напротив взглядом. Морщинки в уголках глаз, четкий контур губ, пробивающаяся щетина, седина на висках. Когда Брюс улыбается, всегда смущенно, стесняясь, улыбка у него все равно лукавая. Баки вспоминает, как первый раз увидел ее и потом глаз оторвать не мог. Он слизывает языком капли с подбородка Брюса, мимоходом отмечая, что вот и сподобился попробовать собственной спермы. И — наконец-то! — запускает бионическую руку в его волосы, как и хотел, осторожно перебирает. Тот дышит сорванно, зачем он… Баки чертыхается мысленно, что хреновый из него герой-любовник вышел, по-видимому. Осознание опаляет Баки нервным стыдом за собственное непонимание. Он накрывает ладонью живой руки пах Брюса, поглаживает слегка, на пробу. Как себе-то понятно, а ему — не слишком. Расстегивает пуговицу, едва не вырывая молнию, и осекается, пытаясь действовать полегче. А потом стискивает пальцы поверх чужой руки вокруг чужого же члена. Даже сквозь белье он горячий, твердый, пульсирующий. И возбуждение накрывает Баки новой волной. Он проводит кончиком языка по нижней губе Брюса, по верхней — открой глаза, ну же, что мне делать, Брюс? Брюс, почувствовав прикосновение, с облегчением выгибается навстречу жесткой руке, путано сталкивается своей ладонью с чужой — но так даже лучше, по-настоящему. Прохладный воздух холодит кожу, заставляет поджимать пальцы на ногах. Он ощущает невесомое касание к подбородку, губам, так приятно — что ему не неприятно. И раскрывается навстречу поцелую, ведет языком по языку, касается неба. Жарко. Хорошо. Натруженные губы пощипывает, саднит, но он ни за что от этого не откажется — ни сейчас, ни потом. Брюс чувствует себя хорошенько встряхнутой бутылкой газировки. Как будто пузырьки пробегаются от ягодиц по позвоночнику, выше, отдают в голову, где сейчас холодит от металла руки Баки, волнующе, но совсем не тревожно. Только волоски на затылке поднимаются от движения пальцев. Гладкие рельефные сочленения массируют, заставляют почти выбирать между поцелуем и их легкими движениями. Он немного откидывает голову назад, открывает глаза — и тут упирается в какой-то почти отчаянный взгляд Баки. Так тепло от этого, хотя, казалось бы, что хорошего в чужом отчаянии? Только сейчас это как еще одно подтверждение неравнодушия. Брюс улыбается, долго выдыхает, прячет лицо в волосах Баки, щиплет-целует в шею, проходится языком, дурея от запаха, вкуса, взгляда. Джим… И откидывается назад, перекатывается на спину, утягивая за собой, на себя Баки. Которого так приятно гладить сейчас, обнимать, горячего, расслабленного. Чуть нервным, нетерпеливым движением он стягивает с себя брюки и белье ниже, высвобождая член. И толкается вверх, в переплетение пальцев, своих и Баки, упирается в живот сверху, трется промежностью о голое бедро. Другой рукой Брюс с силой ведет вниз по позвоночнику Баки, надавливает, мнет его ягодицы, прижимая к себе, и стонет, стонет от расползающегося по телу огня наслаждения. Дыхание у Баки сбивается, вместо крови пожар по венам — поднеси спичку и вспыхнет факелом, спалит к черту все и всех, чтобы никого больше, никогда, нигде. Брюса хочется съесть, выпить, впитать-вобрать в себя, всего до капли. Накрыть собой, не отпускать. Оказавшись сверху, он прижимается всем телом, утыкается лбом в шею Брюса, и как загипнотизированный смотрит вниз, где собственная рука на чужой, обхватывающей эрегированный член. Красивый, с блестящей от смазки крупной головкой. И не отвести взгляд от того, как она показывается-прячется в переплетении пальцев, своих и чужих. От избытка ощущений Баки как будто всего коротит. Он хочет поцеловать Брюса, но боится, что челюсти сведет, и он его укусит. Потому прячет лицо в его шею, длинным мазком языка собирает капельки пота, терпкого, мужского. В ушах стучит, сердце как дикое, еще чуть-чуть и пробьет грудную клетку. Из-под полуприкрытых век взгляд все равно стремится туда, где средоточие чужого удовольствия. Большим пальцем он проводит по головке члена, размазывая выступившие капли, чуть сильнее сжимает пальцы кольцом вокруг ствола. Еще. Чуть быстрее, резче. Размашистыми движениями. Вверх-вниз, вверх-вниз. Баки всхлипывает тихо, когда Брюс стонет низко, протяжно. Прижимается поцелуем сразу под челюстью. Под пальцами нежное, шелковое, горячее. Выдыхает в шею, почти неслышно: — Брюс… Тот крупно вздрагивает от еле слышного шепота во влажную шею, стонет рвано, хрипло. Обеими руками оглаживает напряженное тело Баки, всей ладонью по ребрам, задевает соски, проводит по сильной, выгнутой спине, стискивает ягодицы.. Чуть раздвигает их, пальцами надавливает на вход, трет, ласкает, почти входит и тут же отпускает. Мнет бедра, толкается сам вверх, проезжается своим членом по чужому, такому же горячему и твердому, задевает головкой поджавшийся живот, снова тянется к бедрам — и усаживает Баки верхом, на себя. Обнимает, крепко и надежно, садится вместе с ним, удерживает под спину. — Джим… — глухо бормочет Брюс и приподнимает слегка под зад, подтягивает к себе. Он чувствует, как член Баки прижимается вплотную, скользит между их телами. Намеренно слегка покачивается, чтобы каждым движением потереться по промежности, яичкам, головкой члена задеть тугие мышцы ануса. Вес тела Баки давит приятно, заставляет сладко жмуриться от удовольствия. Брюс утыкается лицом в грудь Баки, широко облизывает сосок. Раз. Другой. Втягивает в рот, сосет, ритмично касаясь языком. Накрывает ладонью его член, сведя пальцы кольцом, только видно, как плавно выезжает багровая головка. Он слегка проходится по ней большим пальцем, размазывая тягучие капли, гладит осторожно такую нежную кожу. Тянет Баки к себе за шею, наклоняет, прикусывает губы, посасывает, тут же толкается внутрь языком, ловит стоны. Тянет еще, словно просит открыть глаза, посмотреть, как ему хорошо. Как он сам делает хорошо Баки. И как приятно ему от их скольжения, от каждого движения. Как он вздрагивает всем телом от горячего тела Баки, таких непривычных объятий — мягких с одной стороны и твердо-холодных с другой. И как ему хочется держать его так, в своих руках, лаская и оберегая. Сильные руки Брюса на спине ощущаются Баки так, словно целуют. Гладят, как права заявляют. И раствориться бы в них, прижимаясь поцелуем к губам. Бедра сводит, когда Баки будто прошибает током от теплых пальцев на ягодицах. Ему так хорошо, что нет сил контролировать себя. — Сильнее, — полушепотом-полустоном выдыхает Баки Брюсу в рот, смотрит ему в глаза и загорается от плещущегося в них неприкрытого, чистого желания. Член колом — стоит так, что больно. И тут бы он и кончил снова, но чувствует, как головка члена Брюса упирается в анус. На краю его сознания мелькает паника — это в него? Весь? И вместе с паникой у него вырывается жадное: — Да, да, да… Руками Баки гладит его плечи, потирается носом о скулу в простой, безыскусной ласке — иначе он пока не умеет. Прижимается сильнее, трется членом о плоский, мокрый от пота и смазки живот, морщится от грубых складок сбившейся рубашки, откидывает голову, подставляя кадык под поцелуй. — Еще, — Баки даже не понимает, что говорит вслух. Он тонет в вожделении, своем и чужом, и на все готов, как угодно, только бери, только не отпускай, только сделай так еще, и еще, и еще. Баки держится за плечи Брюса так, словно боится упасть и одновременно того, что будет, если не упадет. — Не бойся, — шепчет Брюс и шумно дышит в ухо, задевает губами. Темные волосы лохматятся, елозят по его лицу, подпрыгивают от каждого движения. Мешают ему добраться до Баки. Он сдвигает их в сторону, собирает в горсть, целует наконец под ухом, мажет по щеке, уголку губ и шепчет снова: — Не бойся. Все будет. Но не сегодня. И целует глубоко и долго, но дыхания ему не хватает — уже нет, слишком много всего. Он гладит Баки еще, по голове, изувеченному плечу, металлу руки. Направляет ее к его члену, обхватывает сверху и дрочит. Она жесткая и неприятно холодная, но тем сильнее ощущается палящий жар живого тела Брюса. Другой рукой он держит Баки за бедро, сжимая и разжимая пальцы, большим оттягивает кожу от паха, делая ее тоньше, чувствительнее. А сам толкается вверх, где влажно от пота, от смазки их обоих, от его же слюны. Брюс не пытается давить, только снова и снова прокатывается членом между ног Баки, уже бессильно разъезжающихся, едва держащих его сверху. Тот все сильнее цепляется за плечи в попытке удержаться на краю. Но нет, уже невозможно терпеть — обоим. Брюс ускоряет движение рукой — руками — немного выворачивает запястье, по кругу, обратно, целует в губы и слетает, моментально, от ощущения языка Баки во рту, от ощущения его поджавшихся ягодиц около члена. Он выплескивается, хрипит пересохшим горлом и продолжает двигаться еще, по инерции, пока не чувствует, как Баки вздрагивает всем телом и как его сперма заливает пальцы. И оседает медленно на нем. Второй оргазм обрушивается на Баки, расплавляя кости и выбивая дыхание, но оставляя ясным сознание. Он смотрит вниз, на испачканные руки, свою и Брюса. Чувствует, что под ягодицами мокро, и краснеет, краснеет неудержимо. Ему и стыдно, что он не дал того, чего, наверное, Брюс ждал. И благодарен, что тот не взял то, что так щедро, но отчаянно было предложено. Хриплое «Спасибо» вырывается само. И спроси его кто, за что благодарит, ответить Баки не сможет. Он подается вперед, прижимаясь накрепко, и впивается поцелуем. Хотел жарко, а получается сладко, только губы в губы и одно дыхание на двоих. Баки проводит языком по губам Брюса, игриво, ласкаясь. Закрывает глаза и высекает, вырубает в памяти эту минуту, когда дышать еще трудно, а получившее свое тело уже не слушается. Чтобы навсегда, чтобы помнить, смаковать. — Спасибо, — повторяет он и заглядывает в глаза. Ему надо бы слезть с Брюса, но разрывать телесный контакт и терять нежданное-негаданное тепло сейчас просто смерти подобно. Он дает себе еще секунду-другую. — Я тяжелый, — пытается усмехнуться Баки и одергивает сам себя. Нет, нельзя так, не с ним, не с ними. Он целует Брюса в уголок губ, нежно, невесомо, едва прикасаясь, и одним точным движением приподнимается-снимает сам себя с его колен и падает на спину рядом. Гладит свой еще неуловимо подрагивающий живот бионической рукой, размазывая сперму. А живой тянет Брюса за предплечье, чтобы лег рядом. Поворачивает голову, сдувает волосы, лезущие в глаза, и ждет, чтобы тот повернулся к нему. Вставать не хочется, двигаться не хочется. Подсыхающая сперма стягивает кожу, а в каждой клетке тела звенит-бьется удовлетворение. Брюс вздыхает немного недовольно от потери тяжести на коленях, тепла у груди и послушно опускается рядом, опирается на локоть, глядя на Баки. Голого, нет, обнаженного, полностью, вплоть до эмоций. На полыхающие румянцем щеки и на ленивые, удовлетворенные движения, когда он откидывает голову назад, когда сгибает ногу, поводит плечами, устраиваясь удобнее. Он видит странный притягательный диссонанс между этой уверенностью насытившегося тела и неуловимо растерянным, открытым взглядом. Подчиняясь порыву, Брюс склоняется ниже, прижимается губами к виску, покрытому испариной, и невесомыми поцелуями спускается ниже, пока не останавливается на губах, успокаивая, бережно. Потом отстраняется с еле заметной улыбкой. — Спасибо тебе. За доверие. И за тебя. Брюс нависает сверху, тянется рукой за непонятно в какой момент сброшенной рубашкой. Он недоуменно смотрит на испачканную в масле ткань и, пожав плечами, аккуратно промакивает между ног Баки, не обращая внимания на его вновь вспыхнувшие от смущения щеки, вытирает живот, металлические пальцы. Так же невозмутимо Брюс обтирает себя, стягивает брюки и поправляет член в трусах. Он откидывает на пол измятую одежду и с удовлетворенным вздохом растягивается рядом с Баки. — Спать? — спрашивает Беннер и проталкивает плечо под голову Баки, подтягивает ближе к себе. Правой рукой он нашаривает покрывало, набрасывает сверху на обоих. — Хороший мой, — целует легонько и выдыхает мягко: — Джим. — Спокойной ночи, — тихо шепчет Баки в ответ, прижимаясь всем телом и ни на секунду не задумываясь о том, чтобы уйти. Он засыпает быстро и неожиданно как-то. Вот только еще слегка поглаживал металлическими пальцами живот Брюса над пупком, устроив тяжелую, как хмельную голову у него на плече. Брюсу засыпать вместе тоже оказывается легко, только если отбросить неуместные опасения, что утром он проснется один. Ему вроде бы и хочется обнять, прижать к себе сильнее, так, чтобы уж точно не сбежал. А нельзя, Баки тогда точно растворится в предрассветном сумраке быстрее тумана. И не найти тогда, а если и найти — обратно не вернуть. Потому он дает время привыкнуть к себе, позволяет улечься так, как Баки удобно. И засыпает сам, чуть ежась от щекочущих волос у шеи, холодка пальцев бионической руки на животе. Он чувствует себя слишком уязвимым. И специально дышит размеренно, ловит привычный ритм, сейчас даже легче — тело разнеженное, не хочет напрягаться или опасаться чего-либо.

***

Открыв глаза, Баки понимает, что уже утро. Рядом размеренно дышит Беннер — он чувствует, как ритмично приподнимается его грудь на вдохах. Сам Баки просыпается в той же позе, в какой и заснул, только бионическая рука обхватывает лежащего рядом неожиданного любовника крепче. То ли чтобы не отпустить, то ли чтобы удержаться. Он окидывает, как сканирует, взглядом залитую солнечным светом комнату — пусто, тихо. Находит глазами собственную одежду, сброшенную в кучу. И замирает в объятиях, решая, уйти быстро и незаметно, не разбудив? Или…? После секундного размышления Баки ныряет под покрывало с головой, проходит мелкими, быстрыми поцелуями по груди Брюса. Не чтобы разбудить, а для себя. Чтобы убедиться, что все случившееся ему не приснилось, что Брюс здесь, рядом. И проснувшись, не удивится ему в своей постели. Под покрывалом пахнет необычно — с остринкой, пряно. В памяти Баки всплывают кадры из недавно просмотренного в кинопятницу фильма, что-то про пахнет сексом. Так вот как секс пахнет? Он чуть задирает голову, высунув наружу взлохмаченную макушку, и смотрит на спокойное, умиротворенное лицо спящего Брюса — твердая линия челюсти, широкий, волевой подбородок, высокий лоб. Красивый… Из того же фильма в сознании всплывает еще одна деталь — целовать, проснувшись, нельзя. Сначала умыться. Ну, умыться так умыться. Баки аккуратно выворачивается, вытекает из-под обнимающей его руки. Спустив ноги на пол, он встает и обходит кровать. Прямо по курсу тряпка, которая еще вчера была рубашкой доктора Беннера. От воспоминания, как тот ночью обтирал его ею, в паху у Баки теплеет, на лице выступает жаркий, вкусный румянец, а член заинтересованно дергается. Вот черт! Он раскидывает руки в стороны, потягиваясь, разминая отдохнувшие за ночь мышцы и одновременно размышляя, куда идти. И так и застывает, стоя обнаженным спиной к кровати, когда чувствует кожей взгляд. Ощущение от которого прокатывается холодком, а пальцы бионической руки так и тянет сжать в кулак. Спиной повернулся. Да ты в себе ли, Зимний? Спиной. Умом Баки понимает, что опасности никакой нет, но упрямое, настрадавшееся тело не расслабляется, привычно сжимаясь в готовую выстрелить пружину. Он пугается сам себя, еще больше за Беннера. Открывает уже рот, чтобы сказать, предупредить, но слышит ласковый, с хрипотцой спросонья голос. Брюс просыпается от щекотки, едва заметной, на груди, от легких поцелуев, словно ветром дунуло мелкой листвой. Он выплывает из дремоты медленно, окончательно открывает глаза только от неприятного покалывания в затекшей руке. Морщится, неловко пытаясь передвинуть непослушную конечность. Поворачивает голову на почти неслышное шлепанье босых ног по полу и упирается взглядом прямо в стоящего у кровати Баки. В утреннем ясном свете тот уже не такой мягкий, не такой идеальный. Бионическая рука выглядит опасно, как живая, но неестественно. На локте живой руки кожа слегка шелушится, по ноге тянутся красноватые следы от смятой простыни. Только это ничего не меняет. Совсем. Он садится, спускает ноги с постели, наклоняется вперед и обхватывает Баки рукой за талию, тянет за бедро ближе к себе, заставляя попятиться. Вжимается лицом в спину. — Доброе утро, Джим, — говорит Брюс хриплым со сна голосом и целует в поясницу, а следом чуть ниже. И не может уже удержаться, прикусывает кожу, втягивает в рот, посасывает слегка и облизывает. Смотрит на красноватое пятно над ягодицей, незаметно улыбается, довольный. Притискивает к себе еще раз — и отпускает. Дает свободу, пространство, чтобы прийти в себя спокойно. Он не настаивает ни на чем. — Дверь в ванную слева от тебя. Где-то в шкафчике у раковины есть нераспечатанные щетки, бритвы, свежие полотенца. Я буду в соседней комнате. Баки от прикосновений захлебывается вздохом, чувствуя, как опять дергается член, а от места поцелуя по коже расходится огонь предвкушения. Рот у него растягивается в улыбке. И все напряжение, весь страх рассыпается-опадает. Он поворачивает голову и стреляет из-под ресниц глазами, лукаво, искушающе, проводя бионической рукой по боку. Снайпер, черт бы тебя, Барнс. Как только вспомнил-то похороненный десятками лет жест? А следом другой — медленно, плавно покачивая бедрами, он уходит влево, как и сказано. «Вот ведь!» — пролетает в мыслях Брюса, пока он завороженно-восхищенно пялится на уходящего Баки. И ловит себя на том, что совершенно неприлично прилип взглядом к поджарой заднице, бедрам, сильным ногам... В узком просвете между которыми видно, как тяжело покачивается от ходьбы член. Баки, тем временем, вглядывается в себя в зеркало в ванной. Хорош, ох, хорош. Волосы всклокочены, по губам видно — зацелован до одури. Он подмигивает своему отражению, заходит в душевую и включает воду. Подставляя плечи под струи горячей воды, Баки даже не осознает, что улыбается беззаботно. Почистить зубы. Побриться. Привычный набор действий. Непривычно только, что там, рядом, через помещение, его кто-то ждет. Он выключает воду, закутывается в полотенце и замирает. Желание сбежать вдруг отчетливо напоминает о себе, но сбежать сейчас уже недопустимо. От себя не сбежать тем более. Потому что он хочет вернуться. В том числе к Брюсу, в его постель, в его руки. Доброе утро, Баки.

***

Оставшись один, Брюс смеется необычно для себя громко, счастливо, от всей души. Трет ладонью лицо, ерошит волосы на затылке и откидывается спиной на постель. Чтобы уже через полминуты волевым усилием подняться и встать наконец. Он выпрямляется, тянется вверх, повторяя движение Баки, резко опускает руки вниз и энергичными шагами обходит кровать, попутно сгребая с пола свою изгвазданную рубашку, одежду Баки. Встряхивает ее, расправляет и вешает на спинку стула. Свою же сминает, отправляя в бельевую корзину. Надевает и подтягивает брюки за шлевки, идет легко, чуть пружиня, в гостиную. Слава богам и Тони Старку, что в его Башне у каждого есть свой минимум в апартаментах: гостиная со встроенной кухней и запасом еды. И можно не бояться, что кто-то увидит что-то, не предназначенное для чужих глаз. Шпионы, бывшие убийцы, мизантропы, мимикрирующие под филантропов — все они слишком ценят личное пространство, чтобы бесцеремонно вторгаться в жизнь другого. Посреди гостиной Брюс замирает под солнечными лучами — вроде и пасмурно, а все равно светло. Ясно. Особенности восприятия, наверное. Сегодня для него все хорошее. Он встряхивает головой, пытаясь вернуть привычную сосредоточенность. И тут же дергает уголком рта в мягкой усмешке. И откуда что берется? — вспоминается ему лукавый, едва ли не кокетливый взгляд Баки. Подойдя к столу, он похлопывает по кофе-машине, включает и идет громыхать посудой. Два здоровых мужика после жаркой ночи вряд ли обойдутся без плотного завтрака. Брюс шуршит в ящике, обмывает под краном помидоры, какую-то невнятную зелень. Режет холодное мясо, смахивает все в сковороду. Яйца, сметана, сыр для заливки и немного соли с перцем. Уже захлопывая духовку, он замечает в дверях обнаженного Баки с полотенцем на бедрах. — Присмотришь, чтобы не сгорело? — Брюс обтирает руки полотенцем и подходит ближе. Сцеловывает каплю воды с плеча и проскальзывает мимо. — Я скоро, ополоснусь только. Уходить так, оставляя в одиночестве нежданно-негаданно обретенного... Нет, не любовника — слишком примитивное и пошлое слово... Пока еще непонятно, кто именно они друг другу. Баки определенно гораздо более ценен для Брюса, чем просто любовник. Стоит уйти, и сразу накатывает волна сомнений. Не о том, что совершил ошибку. А о том, справится ли он? Хотя бы на этот раз. С Бетти когда-то давно у Брюса не получилось. Сможет ли удержать, не отпугнуть? Не разочаровать. Вода помогает смыть паутину мыслей. Да здравствует научный подход: стиснуть зубы, отмести боязливость — и вперед. Добиваться результатов делом. Пробами и ошибками. Решать проблемы по мере их поступления. Брюс отфыркивается от воды, довольный вновь обретенной ясностью в голове. Намыливается, чистит зубы, споласкивается. Задумчиво ведет ладонью по колючей челюсти — и проигрывает в неравной борьбе с нетерпением: в конце-то концов! Щетина и лабораторный халат более чем привычные и приемлемые составляющие его облика. Он быстро вытирается, натягивает футболку и штаны, пальцами небрежно зачесывает влажные волосы назад. И, наконец, можно возвращаться.

***

Оставшись в одиночестве, Баки смотрит на закрытую дверцу духовки, соображая, что именно нужно делать. У него есть время обдумать, осознать все, что произошло с ним. Вот что странно — смущения нет. Стыда тоже. Баки оглядывает обстановку, придирчиво обходит гостиную и возвращается в кухню. Это явно обжитой этаж, все здесь неуловимо напоминает о хозяине. Общение с которым для Баки еще вчера ограничивалось лишь вежливыми репликами, разбавленными игривыми нотками. А сейчас он чувствует себя так, словно ничего странного нет в том, чтобы проснуться в постели Беннера, получить порцию утренней ласки, а теперь стоять в его кухне в одном полотенце. К возвращению Брюса, Баки успевает одеться и накрыть на стол к завтраку. За едой они не говорят о прошедшей ночи, изредка перекидываясь ничего не значащими репликами. Словно боятся ступить на поле, где что ни шаг, так мина. После, когда Баки уже собирается уходить, Брюс говорит ему: — Я буду в лаборатории весь день. Здесь — вечером, после семи. Он впивается взглядом в Баки, словно пытаясь что-то прочесть в нем. — Я приду, — отвечает Баки, не поясняя, куда именно. Он приходит и вечером, и на следующий день, и на следующий. Он приходит и остается.