За полшага до постели

— О, — Брюс заходит в спальню, мыслями все еще пребывая где-то в лаборатории, — давно ждешь меня? — Да не то чтобы, — Баки поднимает взгляд от книги, бумажной, привычной, потому что это единственный способ хоть как-то отвлечь себя от неположенных ощущений в неположенных же местах. — Ты все-таки соблюдаешь режим. Кажется, единственный в этой Башне, — хмыкнув, он переворачивает страницу, стараясь не следить за тем, как Брюс раздевается. — Что, даже Стив уже нет? — Брюс приподнимает бровь с чуть усталым, но интересом. — Стив? Как бы тебе сказать… — Баки окончательно откладывает книгу на тумбочку, не глядя на номер страницы, и переворачивается на бок, подпирает голову кулаком. — Стиву немного не до режима. — И это говоришь мне ты, после того как каждый день с пяти утра проводишь полтора часа, бегая наперегонки со Стивом? — Брюс расщелкивает браслет часов, оставляет их на полке. Жаль. Потому что запястье Брюса, охваченное тяжелыми металлическими звеньями, это… Это, пожалуй, едва ли не самая притягательная деталь его внешности, от которой Баки балдеет в прямом смысле этого слова. Соперничает разве что с кадыком. Острым, подчеркнутым сейчас проступившей за день щетиной. — Причем, хочу отметить, идеально точные полтора часа. И это не твоя заслуга, — голос Брюса строгий, но глаза смеются. И этот взгляд, пожалуй, искупает все. — Ты слишком хорошо о нем думаешь, — Баки водит пальцем по складкам простыни, уже не скрывая, что наблюдает за тем, как Брюс расстегивает пуговицы на рубашке, на манжетах тоже, снимает ее и складывает — аккуратно! — в корзину для белья. Мышцы на пояснице хорошо проглядываются, когда он наклоняется, чтобы разуться и стянуть носки. — Что, неужели Тони все-таки сумел оказать на него тлетворное влияние? — Брюс даже оборачивается на него неверяще. Пальцы его ловко расстегивают ремень, вытягивают из шлевок единым движением. Брюки соскальзывают по ягодицам, ногам так, что Баки сложно не думать о том, что скоро его собственные штаны начнут скользить на его же, Баки, заднице самым непотребным образом. — Эй, мы что, и правда ночью в спальне будем обсуждать наших лучших друзей и их взаимное влияние? — Баки содрогается без капли притворства. — Нет. Уж это точно — нет, — Брюс точно так же передергивается весь и, убрав брюки в шкаф, отступает на шаг. — Я, пожалуй, в душ, пока мы еще до чего-нибудь такого не договорились. Например, про Ванду и Вижена, прости господи… — бормочет он с ужасом, уже скрываясь за дверью. Услышав звук льющейся воды из ванной, Баки подхватывается, нервно потирая ладони. Проверяет, не торчит ли смазка из-под подушки. И думает напряженно, как именно ему начать разговор о том, чего ему хочется. Вариант сказать в лоб он отметает сразу. А как спросить хитро — не знает. Ему нужно убедиться, что Брюс тоже хочет. Баки так увлекся моральной и физической подготовкой самого себя к сексу с проникновением, что забыл подумать о том, что мнения Брюса на этот счет он не знает. — Джим? — Брюс окликает его из ванной. — Не видел мой халат? — Здесь, — это совершенно не то, о чем ему сейчас хочется говорить. Так что он молча подхватывает халат и заносит в ванную. Брюс стоит на коврике в одном полотенце на бедрах. Сексуально. И косит на него взглядом, дочищая зубы. Совершенно не сексуально. Баки плечом прислоняется к дверному косяку и смотрит. На то, как в уголках глаз Брюса собираются морщинки. Улыбчивые, если бы они могли улыбаться. Как он вопрошающе приподнимает брови, обе разом, что выглядит гораздо мягче, чем если бы он делал это в очках. Домашний. Баки вздыхает и отталкивается от стены. — Я оставлю на крючке, — он только покачивает головой сокрушенно на благодарное бульканье Брюса. Ну и как вот с ним — теперь? Баки снова укладывается на постель, отпинывает одеяло, растягивается максимально привлекательно. На его взгляд. Вдруг Брюс таинственным образом сам все поймет и избавит его от необходимости говорить это вслух? Доктор наук же. Гений. Премии всякие… Баки вздыхает снова и поправляет резинку на пижамных штанах, та режется и вдавливается в тело, оставляя на коже противно розовые следы. Он почесывается. Как раз тогда, когда Брюс выходит из ванной. Ну черт же. — Как день прошел? — теперь, без пасты во рту Брюс, говорит внятно. Да и выглядит куда как лучше. Мужественнее. Брутальнее, можно даже сказать. Со всеми этими капельками воды, которые стекают по волоскам на груди, прочерчивают влажные дорожки по животу и расплываются по поясу пижамных штанов, почти таких же, как у самого Баки. Немного меньше, впрочем, так что они отлично обрисовывают все то, что сегодня Баки хотел бы заполучить в свое распоряжение. Он вздыхает еще и сдвигается удобнее, сгибает ноги в коленях. — Очень разнообразно. Стив. Спортзал. Стив. Еда. Стив. — Если это была попытка заставить меня устыдиться, то не слишком удачная, — Брюс растирает ладонью шею, снимает халат. И зачем он вообще был нужен? — Ревновать, разве что, — фырканье выходит у Баки немного нервным, потому что вновь возвращает его к мыслям о том, как бы развернуть тему беседы в сторону предстоящей ночи и того, что он от нее хочет. — Неужели? — скепсиса в голосе Брюса предостаточно. Ну да, учитывая, сколько времени они в действительности проводят вместе… Он и Стив, он и Брюс. Даже без математики ясно, что Брюса в его жизни сейчас гораздо больше. — Попытаться стоило, — Баки пожимает плечами и шлепает ладонью рядом с собой. — Иди ко мне уже. Еще раз приподнятая бровь. Но взгляд, которым Брюс окидывает его всего, дает надежду. Поцелуй, когда он придвигается ближе, тоже. — Брюс… Я спросить хочу, — ерзать сейчас нельзя, но очень хочется. Они ни разу не говорили о них. О сексе. Об отношениях вообще. Даже когда Баки остался здесь, на этаже Брюса, все ограничилось едва ли тремя фразами. В сумме с обеих сторон. Теперь слова нужны не меньше, но так и не находятся. — М? — Брюс подтягивает свою подушку ближе, ложится так, чтобы гладить ладонью плечо Баки. От всего — мыслей в голове, представлений сегодняшней ночи, близости Брюса, запаха его чистого тела, его руки на своей коже — кое-как намеченный план опять сбивается. — Ты говорил… Я читал... в интернете, и у ПЯТНИЦЫ уточнял. И видео смотрел, и… — Баки все продолжает говорить, сам запутавшись в том, что же хочет сказать. Он замолкает на минуту, собирая мысли, отсеивая все лишнее, пока в голове не остаются слова Брюса, сказанные еще тогда, в их самый первый раз. — Брюс. Ты сказал, что все будет. Когда? — он прикрывает глаза и сглатывает, с тревогой ожидая ответа. Брюс все молчит, только дышит размеренно. Баки, не веря себе, поворачивается, чтобы убедиться, что тот действительно уснул. Несколько минут он, застыв камнем, слушает его дыхание. Потом вздыхает, аккуратно, чтобы не разбудить, спихивает с себя руку Брюса, встает и, забрав футболку, осторожно уходит, стараясь не шуметь. — Ну вот и поговорили.

***

Душ — мокрый, книга — скучная, диван в гостиной — неудобный. Так что, когда Баки возвращается в спальню, выхода особо не остается. Да и Брюс так сладко спит, что… Баки потирает лицо ладонью и ложится рядом, укрывает одеялом — их обоих, как бы ему ни хотелось дать волю мелкой мстительности. Утром, не успев встать с постели, Баки нашаривает под подушкой смазку, поглаживает вслепую и… передумывает уносить ее с собой в ванную. Утро не оказалось мудренее вечера: подъем в несусветную рань, наверняка невыносимо бодрый Стив и еще спящий в постели Брюс.

***

По возвращении Баки встречают тишина, аромат кофе и отсутствие хозяина. Тот, судя по звукам из спальни, именно там. Баки проходит на кухню и наливает себе полную чашку. Брюс кофе варит в турке. Сам не пьет, но кофе у него просто амброзия. Увидев Баки, он улыбается чуть смущенно и смотрит вопросительно. — Доброе утро, доктор Беннер. Как спалось? — цедит Баки в кофе, впиваясь в него хмурым взглядом. Брюс пытается держать лицо, но периодически виновато скашивает глаза вниз. — С тобой хорошо, спокойно. Комфортно. Я расслабился, — начинает он без предисловий. — Даже не знаю, то ли как комплимент это принимать, что тебе так спокойно, то ли… Черт, не могу придумать ничего более унизительного. Я — снотворное, — мрачно выдает Баки и спрашивает: — Ну хоть выспался? Брюс отрицательно мотает головой, то ли отвечая, то ли успокаивая. — Однозначно комплимент. Потому что мне редко бывает так спокойно, ввиду известных причин. Тем более — рядом с кем-то. Особенно с кем-то потенциально весьма опасным. Да не особо и выспался. Вставать рано надо было. — О! Так я еще и снотворное-неудачник, — раздраженно бросает Баки, допивает кофе и отворачивается, чтобы поставить чашку. Брюс подходит и обнимает его со спины, сдувает волосы, целует легонько в шею. — Мне хорошо с тобой. Даже просто спать, — тихо говорит он. Баки слегка откидывает голову, чувствуя лоб Бенера затылком. — Мне с тобой тоже хорошо, Брюс. И я рассчитывал, что будет еще лучше, — он расслабляется и вздыхает. — И я не спать собирался, если бы я собирался спать, — опять заводится Баки, — я бы просто лег и уснул! — Прости меня, — негромко, едва не шепотом, обдавая теплым дыханием ухо и шею Баки так, что у самого разбегаются мурашки, от того, как близко, произносит Брюс. — Я постараюсь больше так не делать, — он прижимает его ближе к себе, удерживает, положив ладонь на живот. Баки, крутанувшись на месте, разворачивается у него в руках, прижимается лбом ко лбу, вздыхает опять и говорит прямо в губы: — Все в порядке. Но ты предупреждай, что… Ну… Устал, не знаю… — Хорошо. Обещаю, — Брюс успокаивающе гладит Баки по спине, прижимает ладони к его лопаткам. — Ты тоже говори, — он прикрывает глаза и слегка усмехается. — Хотя мне очень хотелось. Правда. Накопленная за ночь и утро обида отпускает Баки, но не до конца, прорываясь в легком сарказме. — Да, я заметил, — прежде чем продолжить, он собирается с духом и признается. — Я, кхм, изучил вопрос. Если кто-то отслеживает историю запросов в интернет, то, скорее всего, посмеялся. В общем, я уточнил у ПЯТНИЦЫ, кое-что прикупил… Ну и… Ты много пропустил, — уголки его рта приподнимаются в улыбке, пока он смотрит прямо в глаза Брюса. Который сначала давится воздухом на вдохе, а потом задерживает дыхание. — О… Это очень... волнующе прозвучало, — глаза у него расширены от удивления. — Если с утра я просто жалел, что так получилось, то сейчас — в несколько раз сильнее, — выдыхает он, сдерживая порыв подхватить Баки под зад и притиснуть к кухонному столу. — Да, как минимум в три. — Нет, док, — Баки откидывается назад, опираясь локтями на столешницу, — волнующе было мне, когда я выбирал лубрикант. И вся эта подготовка… В общем, надеюсь, оно того стоит вообще, потому как, — он делает паузу и склоняет голову набок, улыбается хитро, быстро проводя кончиком языка по губам, — проверить так и не получилось, — последнее слово Баки произносит хриплым шепотом, отчаянно надеясь, что звучит это соблазнительно, а не смешно. — Проверим экспериментальным путем, — говорить у Брюса получается только сипло, он сглатывает едва ли не судорожно. — А потом экстраполируем в других условиях, — говоря, он стискивает руки на талии Баки, сминая его одежду, — опять. А еще позже проведем верификацию полученных данных, — Брюс продолжает, но не может оторваться взглядом от губ Баки, немного обветренных от долгих пробежек на улице, чуть покрасневших и сейчас поблескивающих от слюны. Баки наклоняется, проводя руками по его плечам, и шепчет в ухо: — Ну, первый эксперимент ты завалил, док, — он прихватывает губами мочку, одновременно притираясь пахом, и выворачивается, выскальзывает из рук Брюса и направляется к дверям. Тот беспомощно опускает руки и одновременно напрягается всем телом, поджимается, когда ощущает стояк Баки, замирает, пытается уловить каждое движение и не может удержать — тот как вода утекает. — Дай знать, когда внесешь меня в свое расписание. Я, кстати, не то чтобы еще дуюсь, — Баки оборачивается в дверном проеме, приваливаясь плечом к косяку, — но дуюсь. Он картинно надувает губы и поигрывает бровями, чувствуя себя бессовестным провокатором и наслаждаясь этим. — Признаем первый недействительным? Ввиду отсутствия результатов. Либо пилотной версией проекта, — предлагает Брюс, качнувшись вслед за ним и поправляя брюки, чтоб не давили слишком. — У меня окно на полтора часа. Для первого этапа достаточно? — он идет вперед, фокусируясь только на фигуре у двери. — Кхм… — Баки закатывает глаза, притворяясь, что обдумывает. — Даже не знаю, Брюс, полтора часа? Серьезно? — он поднимает одну бровь, изо всех сил стараясь демонстрировать скепсис. И продолжал бы, но Брюс так искренне огорчен, так явно хочет его, что притворяться дальше выдержки у него уже не хватает. К тому же, не так он и расстроен уже на самом деле. В конце концов, ему стоило если не поговорить с Брюсом заранее, так хоть намекнуть. Но ему так хотелось удивить Брюса, так хотелось увидеть его реакцию, что предвкушение само по себе заводило так, что у него звон в ушах стоял. Стояло вообще все. Даже после того, как он вернулся в постель. От слов Баки у Брюса внутри все сводит — действительно, полтора часа... При том, что они уже их теряют за разговорами, увертками и хождением вокруг да около, проверяя друг друга на прочность. Только прочности-то той осталось всего ничего. Особенно когда нерастраченное вчера желание снова поднимается волной в теле, накладываясь на сегодняшнее, яркое. Превращаясь в такой гребень, что грозит рухнуть сверху и проломить собой все те стены самоконтроля и сосредоточенности, что он возводил долгие годы. Нет, не вокруг себя даже. А лепил их из самого себя. Так прочнее. — Что именно ты запланировал на первом этапе? — спрашивает Баки. — Запланировал? — Брюс медленно двигается к нему, заставляя потихоньку отступать — не из комнат, а наоборот, ближе к спальне. К постели. — Сначала создаем подходящую среду для эксперимента. В одно мгновение Брюс разительно меняется, из смущенно-виноватого становясь хищно-опасным. Взгляд у него становится цепким, движения плавными, даже челюсть, кажется, становится тяжелее. От этого внутренности Баки сводит в жгучий, раскаленный узел желания. Член тут же больно упирается в ширинку, адреналин начинает гонку по венам. Брюс вроде ничего не делает, просто приближается, но Баки знает этот взгляд, знает это ощущение, когда загоняешь добычу. И пока добыча наивно полагает, что держит ситуацию под контролем, охотник лишает ее этого контроля, позволяя наслаждаться иллюзией. Ощущать себя загоняемым ему не в новинку, но в этот раз он уверен, что этому хищнику стоит попасться. — Подходящую среду? Ты что-то конкретное имеешь в виду? — Баки медленно отступает и думает, что еще немного и накинется на Брюса, впиваясь-вгрызаясь поцелуем и сдирая с него одежду. Или сам начнет раздеваться — потому что желание захлестывает так, что на мгновение ему кажется, что тело горит. — Конечно, конкретное, — едва заметно улыбается Брюс уголком губ. — Как же иначе? Любой эксперимент, если он проводится не в полевых условиях, а в лабораторных, должен быть досконально описан и тщательно сконструирован, чтобы потом можно было учесть все критические факторы, — он снимает очки и кладет их на столик у двери. Смотрит немного исподлобья, улыбается мягче, заметнее. — А еще чтобы потом можно было повторить эксперимент в тех же условиях. Или, наоборот, сравнить влияние значимых факторов в разных условиях, — наклонив голову набок, он останавливается, разглядывая Баки, стоящего теперь прямо перед кроватью, хмыкает довольно и тянется к нему. — Тебя устраивает такой план? — Брюс подцепляет пальцами шлевки его джинсов, подтягивает к себе почти вплотную, оставляя ровно столько места, чтобы не касаться друг друга, дрожать от отсутствия прикосновения. Почти весь смысл того, что он говорит, пролетает мимо Баки. Потому что тот не может оторвать глаз от его полных, красиво очерченных губ, от рук с длинными пальцами, от обманчиво расслабленной походки — Брюса выдает взгляд. Он смотрит так, словно готов съесть. И черт бы побрал все и всех, если Баки не хочется тут же быть съеденным. Все, на чем так или иначе основывалось выдержанное представление Баки, разлетается вдребезги. И теперь уже он то и дело нервно облизывает моментально пересыхающие губы, сглатывает и переживает все сильнее. Возбуждение обостряет его восприятие, кажется, в разы. Он чувствует аромат пены для бритья от кожи Брюса, чуть-чуть геля для душа, кофе, узнаваемый, стойкий запах лаборатории, тонкий шлейф духов Наташи — был на общем этаже — и что-то еще, присущее только ему. Что можно попробовать на вкус, собирая капельки пота с его шеи. Почувствовать, зарываясь носом ему в затылок. Даже, наверное, осязать в тепле и силе его красивых, очень мужских рук с нежной кожей на подушечках пальцев. Баки с трудом осознает вопрос. В чем бы ни состоял этот план, он готов на него, согласен заранее, только бы Брюс был ближе, только бы сократил разделяющие их полдюйма. Он снова облизывается, пока возбуждение прокатывается по позвоночнику, собирается мурашками где-то в основании черепа и растекается огнем по паху. Стоит у него уже невыносимо. Он готов застонать, едва не захныкать. — Да, — шепотом, глядя прямо на такой красивый, искушающий рот, говорит Баки и повторяет, — да. — Вот и хорошо, — Брюс кивает одобрительно и касается поцелуем его губ, легко, невесомо. Намеком-обещанием. Только ему самому не совсем понятно, обещанием чего именно: то ли приятного утра, то ли чего-то гораздо более существенного. Первое будет точно, а над вторым будут работать вместе. Он выдыхает, словно отпуская себя, и перехватывается руками — ближе. Удерживает Баки за пояс джинсов, большими пальцами задевая футболку, приподнимая ее слегка. Так, чтобы можно было коснуться поясницы. Чуть царапает ногтями. Прикосновений сейчас так мало, что хочется смаковать каждое из них. Прочувствовать. Хочется — больше. И наоборот. Кажется, все нервные окончания сосредоточились на кончиках пальцев. Баки — с шальными глазами, невыносимо притягательный — дышит тяжело, шумно, так, что грудная клетка ходуном ходит. Широкая и сильная, как кузнечные мехи. Только несравнимо приятнее. Брюс замечает взгляд Баки и усмехается краешком рта, нарочно поджимает губы — дразнит. Потом наклоняется, прижимается ими к вздымающейся груди. Опаляет дыханием через одежду, прикусывает немного кожу и сжимает сосок. Мягкий еще, под губами чувствуется, как он горячеет, наливается кровью, собирается в твердую горошину. Игра для двоих: лизнуть прямо так, через футболку, задевая влажной шершавой тканью. И тут же отпустить, провести носом по литым мышцам, поцеловать второй. На вдохе прижаться сильнее, на выдохе — едва касаясь. Брюс чистое искушение во плоти — на долю секунды кажется, вот-вот он будет весь его, но из них двоих хищник сейчас не Баки. Совсем нет. Баки как раз та самая игривая, дурная добыча, которая самоуверенно трепалась, не задумываясь о последствиях. Давая подобраться к себе так близко, что теперь можно самому вкладывать голову в пасть тигру — деваться уже некуда. От пальцев Брюса на пояснице растекается не то огонь, не то лед. Что бы это ни было, но Баки чувствует, что дыхание учащается так, как и на тренировках ему не загнать себя. И то ли упасть бы сейчас на кровать за спиной, но уж совсем будет смешно, Зимний — ты, чай, не девочка-подросток из католической закрытой школы на тайном свидании с местным хулиганом. То ли оттолкнуть, но это уже из области фантастики — потому что Брюс вроде ничего не делает, но уже повязал, получил его в свое полное владение. Только гарантии от производителя не хватает да технического паспорта. Собственная неуклюжесть, отчасти неопытность — и он еще думал, что сможет соблазнить Брюса! — вызывают у Баки досаду. Флиртовать направо и налево совсем не то же самое, что чувствовать чужое взаимное желание прямо перед тем, как это желание уложит его в постель и сделает с ним то, чего ему, по правде, хочется до звезд перед глазами. Наедине с собой накануне вечером, придирчиво и внимательно рассматривая пронесенный чуть не контрабандой пакет из аптеки, Баки было почти весело думать, что к первой их ночи — ну, технически не первой, но это мелочи — он готовится, как девица перед свадьбой. Выдавить чуть лубриканта на ладонь, растереть между пальцами — легкий, скользкий. Он даже на вкус попробовал. Тестировать так тестировать! Брюс прикусывает его сосок и… — Продолжай в том же духе, и я сейчас кончу. Тот только смеется глухо, утыкаясь лицом в его грудь. Втягивает его запах — мужской и металлический, сочетание, от которого у Брюса кружится голова и немеют пальцы. И не надышаться — ни сейчас, ни, тем более, впрок. Губами он прихватывает кожу, вместе с тканью — получается почти неощутимо, скорее дразняще, нежели настоящей лаской. И снова проходится по соску языком, раз, другой. Длинным, широким мазком. Так, что футболка на груди Баки теперь топорщится, натягивается складками на вдохах. Смех Брюса и тепло от него прямо в грудь ставят жирный крест на попытках Баки удержаться на плаву, не сдаться на волю победителя тут же. В трусах у него уже мокро от предъэякулята, по позвоночнику, прямо над поясницей, катятся капельки пота. Он не знает, куда деть руки, и водит, гладит ими хаотично по спине Брюса, его пояснице, бедрам, скрытым брюками. Пальцы — в шлевках для ремня, Брюс сжимает ладони — больше намеком, чем действительно с силой. Через грубоватую джинсу он не чувствует ничего, только твердость тренированных мышц, их напряжение в руках. Он тянет джинсы Баки вверх, отпускает и опять тянет — шов врезается тому в пах, давит ритмично, натирает по поджавшимся яйцам. — Тогда кончай, — произносит Брюс уверенно, тоном таким ровным, будто не он сейчас занимается тем, что вылизывает-зацеловывает любовника прямо через одежду. Как будто именно этого и ждет. Опять тянет за шлевки, на этот раз — вниз, принуждая Баки сесть на кровать. Тот падает назад, опираясь на локти, чтобы не рухнуть на спину. Сам Брюс опускается на колени между его ног. Ведет руками медленно, поглаживая большими пальцами под задравшимся краем футболки. Обводит пупок, ныряет под пояс, под резинку трусов — на пару секунд, не дольше. Расстегивает пуговицу, молнию, другой рукой потирая между бедрами, то и дело задевая мошонку. Расстегивает — и почти тут же обхватывает губами член, через белье. Сжимает плотно, как бы прикусывает — вверх, нежно — головку. Вниз, пока не начинает мешать ширинка. Баки дышит сквозь зубы, постанывая, смотрит на пальцы, поглаживающие живот, прямо над тем местом, где внутри оргазм уже собирается огненной волной, грозясь затопить с головой. От ощущения горячего рта на члене ему хочется заорать в голос, но крик застревает где-то в горле, и Баки давится воздухом. На трусах, над головкой, уже расплылось мокрое пятно. Брюс прихватывает губами его член, гладит мошонку сквозь плотную ткань, и кажется, что нет в мире ничего, что сравнилось бы с тем, как Баки хорошо от этого. От того, что и как тот делает с ним. Глаз не отвести — какой Брюс красивый сейчас! Тот двигает головой вверх — участком кожи сразу над резинкой трусов чувствуется его дыхание. Это становится последней каплей для Баки. Мышцы его живота, бедер, рук напрягаются, яйца поджимаются, и все тело содрогается от мощной волны удовольствия, раскатывающейся от паха. Прямо от той точки, где он почувствовал легкое колебание воздуха. И, наконец, Баки стонет громко, падая спиной на постель и приподнимая бедра навстречу рту Брюса, его рукам. Его стон протекает огнем по венам Брюса, будоражит, заводит своей искренностью, открытостью. Он слышит его и тут же чувствует губами, языком, как напрягается, дрожит тело Баки. Сплошь удовольствие и страсть. И все — его. Баки стискивает его коленями у плеч, вжимая в себя бессознательно, в попытке продлить момент оргазма. Не двинуться. Только обхватить ртом плотнее налитой член, посасывая слегка и языком вдоль набухших вен, хорошо различимых под белым бельем. Мокрым сейчас от слюны и смазки, едва ли не прозрачным. Подчеркивающим все очертания — немногочисленные, но очень манящие. Сперма заливает белье, и позже Баки наверняка смутится от этого. А сейчас, зажмурившись, со сбитым дыханием, он нашаривает живой рукой чужие пальцы на животе и сжимает их, стискивает. Как будто в попытке разделить на двоих дрожь, охватившую все тело. Наконец, он вздрагивает в последний раз и разом обмякает, оседает на постели. Бедра его расслабленно раскрываются, разжимая тиски и отпуская. Минута ли прошла или час, не разобрать, когда Баки понимает, что слишком сильно стискивает руку Брюса, и ослабляет хватку. Отпускает почти, но удерживает в своей, теперь скорее в качестве связи с реальностью. — Так нечестно, — голос у него хриплый и как будто чуть обиженный. — Нечестно так, — он открывает глаза и пялится в потолок, расслабляясь всем телом. Брюс отстраняется немного, опирается локтями о бедра Баки. Губы у него саднит от долгого контакта с пусть и мягкой, но тканью. Он целует напоследок над линией трусов, смотрит, как опадает потихоньку член. И спрашивает с хорошо различимым любопытством: — Что именно тебе кажется нечестным? По-моему, все идет так, как надо. От ласки поцелуя в живот Баки прикрывает глаза ненадолго — удовольствия так много, что непонятно, как с ним справляться. Он раздумывает над ответом, но мысли ленивые, неповоротливые, барьеров нет, смущаться сил нет. Брюс тем временем опирается на пятки, садясь ниже. Гладит ноги Баки, забирается под штанины, рисует круги, ерошит волоски на голени. Оглядывает внимательным взглядом и распускает шнуровку на кроссовках, стягивает их, оставляет в сторону. Носки. Джинсы. Заставляет расслабленно раскинувшегося Баки пошевелиться, запуская руки под ягодицы, и стаскивает с него трусы. Совершенно промокшие — сперма уже остывает и неприятным пятном липнет к чувствительной коже. — Я не так хотел… То есть и так тоже, конечно. Но в моем плане точно не было пункта кончить в штаны, даже не поцеловав тебя толком, — Баки приподнимает бедра, помогая раздевать себя. — С другой стороны, мой план, похоже, столкнулся с непреодолимым препятствием в твоем лице, — и улыбается в ответ на выгнутую Брюсом бровь. Баки цепляет футболку, стаскивает ее с себя, оставаясь обнаженным и безвольно, бесстыдно раскинувшись. Он подтягивается выше на постели, укладываясь во весь рост, закидывая живую руку за голову и призывно раздвинув ноги, согнув левую в колене и откинув ее в сторону. — Извиняться даже не собираюсь, — качнувшись на пятках, Брюс встает. Подхватывает из рук Баки футболку. Три шага вправо — повесить его одежду на спинку кресла. Трусы — в корзину с бельем. Он оборачивается к постели и наблюдает. Взгляд у него тяжелый, неподвижный. Внимательный. Ему хочется уловить каждую деталь, но внимание все равно рассеивается, выхватывая отдельные картинки: металл на светлой, незагоревшей коже, поджавшиеся пальцы ног, темная штриховка волосков в паху. И поверх всего — взгляд Баки. Расслабленный, тягучий. Завораживающий. — Извиняться не буду, — повторяет он с легкой улыбкой. — Мне слишком нравится на тебя смотреть. Смотреть, как тебе хорошо, — Брюс расстегивает ремень, пуговицу, вытягивает рубашку. Немного неловко стаскивает ботинки, брюки, аккуратно расправляет их, вешает поверх джинсов Баки. Сверху набрасывает рубашку. — Мне очень нравится смотреть, как ты раскрываешься передо мной, — он снимает белье и, наконец, подходит. — Мне очень нравится слушать, как ты стонешь от моих рук, — опирается коленом о постель, нависает сверху. — Мне нравится видеть, как ты кончаешь подо мной. — Я погуглил. Анальный секс, подготовка к нему, все дела, — ухмыляется Баки пристальному взгляду. Бионической рукой гладит бедро. — Попросил ПЯТНИЦУ отсортировать стоящие внимания статьи. Начитался так, что голова кругом, — смеется тихонько, — а потом в аптеку. Изучал бутылки с лубрикантом внимательнее, чем Старк биржевые сводки. Он окидывает Брюса взглядом, задерживаясь на его стоящем члене. И рот у него непроизвольно наполняется слюной, внутри все сладко сводит предвкушением. — Иди ко мне, — Баки похлопывает по постели ладонью. — У тебя, док, очевидно, проблема. И сдается мне, что я могу ее решить, — он пытается сохранять серьезность, но глазами смеется, провоцирует — не наигрался, Зимний? — соблазняет. — Как готовил себя рассказывать? — не выдерживает он и улыбается открыто, глядя из-под ресниц. — Иди… Брюс наконец позволяет себе расслабиться, улечься сбоку — так, чтобы удобно было огладить Баки ладонью от плеча к животу. Наклониться и поцеловать в шею. Наконец-то — без мешающей одежды. Прижаться к голой груди, притереться пахом к ноге. Он целует еще, под челюстью, царапая и так саднящие губы о пробивающуюся щетину. В губы, мягко раскрывая языком. Медленно, неторопливо. И отрывается ненадолго. — Я уверен, мне очень понравится слушать о том, как ты готовил себя для меня. — Это были очень интересные полчаса моей жизни, — низким голосом только что не мурлычет ему в губы Баки и смотрит в глаза, одновременно вытаскивая живую руку из-под головы и протягивая ее к паху Брюса. Кончиками пальцев он поглаживает линию роста волос от пупка и ниже. Еще ниже. Мимо основания члена к мошонке. Приласкать нежным касанием раз, другой, поймать выдох губами. Бионической рукой широко гладит по боку, спине. — Интересные и неудобные. Я дольше вертелся в поисках удобного положения, чем действительно растягивал себя. И в зеркало лучше на себя не смотреть — я выглядел так, что неприлично, — левой рукой Баки тянет к себе ближе и договаривает уже касаясь губами губ, — совершенно. Потому что я все-таки смотрел. Пальцы его живой руки обхватывают член Брюса, головка уже влажная. Ему приходится неудобно вывернуть руку и нежной кожей на запястье прижаться к уздечке. Движение смазанное, почти невесомое, но Брюс выдыхает в губы, выстанывает и целует. Баки отзывается на поцелуй мгновенно, не прекращая медленно, размеренно дрочить ему. Он чувствует, как нежна и горяча кожа под пальцами, сомкнутыми кольцом, как крепко стоит. И думает, что когда-нибудь Брюс позволит ему прикоснуться к себе бионической рукой. Они не обсуждали ничего подобного, но Баки уверен, что тот вряд ли будет в восторге. Это он сам знает, как остро-волнующе может ощущаться металл на члене. Все же он отрывается от поцелуя и смотрит в темные глаза Брюса, понимая, что попал, что уже не вырвется, что только еще сильнее, еще больше хочет. — В целом, это было неудобно, смущающе, местами смешно. И просто ну невыносимо сексуально, — он мажет по нижней губе Брюса кончиком языка и снова ухмыляется. Для Брюса слушать его сейчас — настоящее мучение. Баки слишком близко, чтобы нормально воспринимать информацию. Впрочем, и информация-то та не для того, чтобы ее запоминать. Хотя ему хотелось бы. Негромкий, размеренный голос и вкрадчивые интонации. Искушающие, как бы пошло ни звучало это слово. Тело Брюса почти вибрирует от двух полярных желаний: закрыть глаза и отдаться на милость Баки или смотреть, впитывать в себя то, что он дает. Не упустить момент, которого сам Брюс и ждал, и боялся, как неизвестную переменную, которая может стать слишком весомой. Перед глазами у него картинки того, что рассказывает Баки. Он словно одновременно и здесь, перед-глазами-реальный, и там, перед-глазами-представляемый. По правде, одно накладывается на другое. Первое помогает визуализировать второе. Видится, как это его расслабленное, какое-то томное тело сгибается так, чтобы дотянуться пальцами до ануса. Как? Спереди пытается? Или выгибает спину, трогает себя сзади? Во рту все пересыхает, Брюс облизывается бесполезно. Вертелся... и пальцами вертел ведь наверняка. Разводил их в себе. Так, что смазка стекала между пальцами, между ягодиц, каплями — вниз по ногам. Он дышит коротко, неглубоко. А Баки — глубоко? Пальцами в себе. Живыми? Или металлическими? Холодными, ребристыми, твердыми... Нечувствительными. Как раз — чтобы чувствовать только их давление на стенки, не отвлекаясь на ощущения самих пальцев. Возбудился ли? Кончил? Движения губ Баки, когда он говорит-говорит-говорит, едва задевая его собственные. И ладонь на члене. Брюс толкается раз, другой в сжатый кулак. Ровно скользит, двигая бедрами, коленями касается ног Баки. От ощущения чужих пальцев на члене у него что-то пережимает в солнечном сплетении. Он не ускоряет темп, лишь стонет негромко, когда Баки наконец его целует. Целует — и отстраняется, только дразнит языком. — Я посмотрю, как ты себя готовишь, — шепчет Брюс с тщательно сдерживаемым нетерпением. И толкается еще, посильнее. Проталкивает свою ногу между ног Баки, трет коленом о пах. — Потом. Сейчас хочу убедиться, так сказать, мануально. — И подробнее не хочешь? — продолжать эту игру Баки кажется невыносимым, но и остановиться никак. Голос Брюса такой глубокий, что до костей пробирает. И его опаляет пониманием ненадолго, что мог того и пропустить. Что мог не решиться, не прийти к нему, сделать вид, что не понял в их первый раз. От осознания этого Баки затапливает нежностью. Как Брюс был аккуратен, осторожен. Оставил путей отхода для Баки больше, чем возможностей для себя. Это слишком для двоих, слишком интимное. Это слишком много… — О чем думал? Как делал? Он закидывает ногу на бедра Брюса и притискивает его к себе. Тот рядом, хочет его, хочет так, что его желание истекает смазкой на живот Баки. Приходит мысль, что за такое он готов часами стоять в ванной, считая себя озабоченным идиотом, с голограммой от ПЯТНИЦЫ и отменным стояком. Вертя в руках флакон с лубрикантом и не понимая, что вообще люди находят в этом. Потом Баки вспоминает, как Брюс ласкал его внутри, как осторожно, бережно — словно и не Зимний под ним — гладил. И хочется, до воя, до скулежа, дать ему, чего бы он ни захотел. — Как захочешь, — Баки выдыхает ему в рот, думая, что не заслуживает ни Брюса, ни его рук, ни его нежности. Это же просто он, просто Барнс, просто Зимний. Разводя ноги шире, Баки перетаскивает, перетягивает Брюса на себя. Так, чтобы прижаться своим, уже снова вставшим членом, к чужому — горячему. Поцеловать взахлеб, двинуть бедрами навстречу, прокатываясь всем и по всему. Так хорошо, так чудесно — он что угодно готов отдать, только бы тот не остановился, только бы не передумал. — Хочу подробнее. Очень хочу, — Брюс устраивается удобнее между ног Баки, подхватывает его под поясницу, тянет чуть ниже, к себе. Чтобы толкаться ему в живот, задевать каждый раз член. — Но не сейчас... — он упирается руками в постель у плеч Баки в недообъятии, чтобы легче было прижиматься пахом к паху. — Сейчас не могу больше терпеть. Хочу тебя. Всего. Глаза у Брюса яркие, блестящие — он смотрит пристально. Ему трудно держать их открытыми, когда опьяняет желанием. И закрыть нельзя. Брюс находит компромисс: наклоняет голову, мелкими поцелуями покрывая лицо Баки. Тот щурится как-то особенно мило, и его ресницы щекочут Брюсу губы. Больше нежности. Силой брать свое ему не хочется, хоть желание и застит глаза. Да и зачем, если Баки себя так предлагает — откровеннее некуда. Доверие обязывает — быть внимательным, аккуратным. Не навредить. Когда все так оголено — не тело даже, чувства, — любое неосторожное слово или действие может разрушить все. Сейчас — только правда. Ответная открытость. Брюс ложится на мгновение грудью на грудь Баки, слитным движением толкается — и переступает коленями, отрываясь от него. Рукой — приласкать соски, широко расправленной ладонью погладить пресс. И вниз, где пальцами проходится между ног раскинувшегося под ним Зимнего, прижимает член к члену, стискивает ненадолго, отпускает. Сжимает, оттягивает яйца. И дальше, где горячее всего. Прихватывая губами кожу на шее, он всасывает, оставляет яркие засосы. Лижет, целует, не может оторваться. И шепчет ему прямо в ухо: — Хочу тебя. Отлюбить так, чтобы ноги разъезжались, — Брюс нажимает пальцами, давит на мышцы входа. — Чтобы уйти не мог, — проталкивает один внутрь на фалангу, потирает подушечкой нежные стенки, — никогда. От его слов желание закручивается в Баки раскаленной спиралью, думать у него почти не получается. Его охватывает всеобъемлющее желание отдаться, принадлежать, быть вместе. Вместе так, как бывают вместе пары. Подставлять лицо легким, нежным поцелуям и шею – жадным, до засосов. Засыпать под одним одеялом, переплетаясь ногами, и просыпаться по утрам вместе, слушая чертыхания на будильник спросонья. Целовать на кухне за кофе, утягивать еду, пока он готовит, и делать честные глаза в ответ на призыв быть взрослым человеком, не кусочничать и подождать еще две минуты. Наблюдать за ним со стороны, зная, что их запахи уже смешались, слились в какой-то новый аромат, служащий доказательством того, что этот мужчина выбрал его, так же, как и он, хочет его, взаимно. С ним, даже когда не рядом. Гладить колено под столом во время обеда на общем этаже, участвуя в беседе со всеми и зная, что он смотрит, что дрожит внутри, что у него на скулах медленно проступает румянец, глаза начинают блестеть, пульс чуть-чуть ускоряется. И представлять, как бы твердел, наливался кровью его член в руке. Как упал бы на колени перед ним, едва дотерпев до его этажа и выйдя из лифта, прижимая его к стене, расстегивая ремень, брюки, путаясь в белье. Чтобы, дурея от знакомого запаха, стонов над головой, рук в волосах, вобрать в себя сразу весь, пропуская в горло, доводя до оргазма, глотая сперму. И видеть, как блестят его глаза, алеет прикушенная нижняя губа. Вместе. Ответной лаской Баки гладит Брюса руками по спине, вдоль по позвоночнику — вниз, оглаживая бока — вверх. И слушает его хриплый шепот, и тонет в нем, раскрываясь еще больше, еще откровеннее разводя бедра, выгибаясь под его руками-поцелуями-жаром. Хотя, казалось бы, куда больше. Тот дышит в шею жарко, целует как кусает, и хочется вплавиться в него, врасти, чтобы навсегда, чтобы стать одним целым. От шепота в ухо Баки бросает в дрожь, да так, что зубы клацают. Пальцы Брюса ощущаются совсем не так, как свои. От них прошивает удовольствием как током. Как и от всего Брюса — от его запаха, от его желания, от его голоса. Он обхватывает его ногами крепче, дергая на себя, ближе, вплотную, обнимая бионической рукой за спину, а ладонью живой проводя по щеке. Надо бы сказать что-то, чтобы он знал, как Зимнего кроет от него, что одно присутствие его ощущается всей кожей. Но слова не находятся, он только в глаза смотрит, как будто так сможет сказать. А потом Баки прижимается, прикипает поцелуем к губам Брюса и толкается всем телом, переворачивая их. Оказавшись сверху, он разводит его руки, вплетаясь своими пальцами в его. Целует снова, трется ноющим уже членом о такую же каменную эрекцию Брюса. Но приподнимает бедра, разрывая контакт, — рано еще, так и кончить недолго. — Чтобы разъезжались, говоришь, — ухмыляется Баки. Ему самому кажется, что получается ну до того пошло — облизывая губы нарочито медленно, что самому бы неловко стало, если бы он еще мог думать о приличиях. В крови у него бурлит дикая смесь нежности и похоти, в ушах звенит. Внезапно он понимает, что вот так, со стороны Брюса, он, возможно, выглядит очень опасно. Баки притирается на секунду всем телом, оглаживает грудью грудь, животом живот, целует его в уголок губ. Одновременно заводя руки Брюса за голову и прихватывая их бионической рукой. Удерживая себя в вертикальном положении, насколько это возможно, он смещается чуть выше, чувствуя член Брюса ягодицами. Баки сверху — уже от одного этого Брюса простреливает удовольствием. Ярко, как молнией. Или шокером. Напряжением вольт в двести как минимум. Баки притирается к нему всем телом, от каждого его касания словно разряды разбегаются от солнечного сплетения до самых пяток, поднимают волоски на руках мурашками. Остро, волнующе. Еще. Еще более волнующе Брюсу от того, что его запястья тисками сдавливает бионическая рука. Небольно. Нестрашно. Иллюзия ограничения. Такая, что на пару секунд он верит в нее сам. Халка не сдержать. Но вырываться тот не обязан. И Брюс позволяет. Так, как легче Баки, в чьих руках сейчас контроль. И над ситуацией, и над своим телом. Так довериться стоит значительных усилий. Потому что и решение его, и последствия его. И в процессе действия тоже его. Кинуться в омут с головой не получится, слишком большой ценой обошлось для них обоих объективно здоровое сознание. Баки гибкий и сильный. Приятно тяжелый, сосредоточенный. Удивительный. Как и то, что они вместе. Брюс любуется им. И в голове у него ни одной рациональной мысли. — Как скажешь… — произносит Баки и нашаривает справа, под подушкой, флакон с лубрикантом — вот что значит предусмотреть все! На самом деле, он по всему этажу Брюса их рассовал, придирчиво выбирая, где было бы удобнее всего заниматься сексом. Даже в кухне, на нижней полке припрятал. Мало ли… Одной рукой ему жутко неудобно, но он кое-как справляется, удерживая флакон в вертикальном положении и давя на дозатор. Когда количество кажется ему подходящим, Баки разводит бедра шире и живой рукой обхватывает член Брюса, распределяя смазку по всей длине, и направляет в себя. Тот шипит сквозь зубы от ощущения прохлады на возбужденном члене. Стонет на выдохе и подается к Баки, в его пальцы. Тело у него напряжено — от закинутых назад рук до ступней, которыми он упирается в постель в попытке приподняться еще, чуть выше, чуть дольше — в сжатый кулак. Брюс толкается бедрами опять, приподнимается, неудобно опираясь на лопатки. Чувствуя, как головка упирается в анус, Баки смотрит Брюсу в глаза — что-то там в них такое, что не получается расшифровать, — и медленно толкается вниз, насаживая самого себя. Брюс замирает. Баки. Насаживается. Сам. Туго-горячо-мягко — со всех сторон. В первый момент он дергается, почти рвется вперед — сдернуть с себя, Джим, что ты делаешь, дурак! Порвешься ведь! Но из горла ни звука, Брюс сжимает челюсти, ловит себя, чтобы не двинуться. Только смотрит жадно, ему не наглядеться. На лицо Баки, красивое, открытое. Сказали бы, порочное, но нет. Ни капли. Это… Это немного не так, как представлялось, думает Баки. Представлялось ему вообще не так. Потому что внутри только головка, а уже хочется сняться с огромного — нет, ну правда, док, член у тебя огромный просто! — и удрать. Он скалит зубы и медленно двигается, принимая в себя, чувствуя, как его заполняет всего. Ощущения непривычные, и жжет, и давит, и так много сразу… Голова у него кружится от происходящего, от того, что вот, наконец-то! Одно движение бедрами, и Баки насаживается полностью. Он все так же смотрит в глаза Брюса, чувствуя, как анус распирает, и где там чертово удовольствие-то? Брюс зато взглядом как прожигает насквозь. Баки выдыхает судорожно, отпуская его руки. — Сейчас… Дай привыкнуть только… Брюс не шевелится, совсем. Только бы не повредить. Ребра у него вздымаются, сердце гулко бухает в ушах, ползет по виску капля пота. — Пусти, — сипит он, замерший едва ли не статуей. Только кладет ладони на бедра Баки, едва-едва гладит подрагивающими пальцами. Ждет. Баки на пару секунд теряется в ощущениях — руки Брюса, дрожь в собственных бедрах под его пальцами, нежная кожа его мошонки под ягодицами, медленно утихающий дискомфорт в анусе. Он прикрывает глаза, делает глубокий вдох, еще раз. И расслабляется, видит, что Брюс говорит что-то, но, что именно, разобрать не успевает. Как там он читал в интернете. В таком деле смазки много не бывает? Чертовски верно! Баки так и замирает, глядя в кажущиеся почти черными глаза Брюса. Когда давление становится уже вполне терпимым, он легко двигает бедрами на пробу. Раз, еще, чуть сильнее. Приподнимается чуть-чуть, на дюйм, не больше. И так же медленно опускается. И еще раз, приподнимаясь уже повыше. Попутно он проводит руками по напряженному животу Брюса, легко, нежно, выше — задеть соски, капельку царапнув ногтями на живой руке, очертить ореолы. И раскрытыми ладонями ниже, от груди к бокам, огладить предплечья, накрыть тыльную сторону его ладоней своими, ощущая, как подрагивают его пальцы. Чтобы почувствовать его не только растянутыми вокруг эрегированного члена мышцами ануса. Чтобы знать, видеть, проникнуться каждой клеткой тела — вот он, здесь, мой. Теперь мой, теперь никому. Двигаться ему все легче. Еще медленно, осторожничая. Но Брюс так постанывает от каждого движения, что поутихший было, в отличие от эрекции, энтузиазм возвращается. Член у Баки стоит — то ли самовнушение, то ли он просто настолько возбужден, но неприятные ощущения силу желания не уменьшили. Осознание того, что он весь открылся, отдался и в прямом, и переносном смысле, наполняет Баки каким-то веселым задором — смотри на меня, я весь для тебя, бери, хочу быть твоим. Возбуждение мечется по его телу, зажигая кровь. То, как он практически натянут на Брюса, добавляет какой-то сумасшедшей остроты, пикантности. Кто бы мог подумать, а, Зимний? Что там дальше по плану? Угол. Нужно найти правильный угол проникновения. И как его искать, если Брюс смотрит не то вожделеющим зверем, не то звереющим любовником? Бионической рукой Баки тянет его руку к себе, направляет, кладет на свой член и слегка сжимает пальцы вокруг, задавая темп и амплитуду движения. От знакомого ощущения такой интимной, доверительной ласки дыхание у него сбивается, он непроизвольно сжимается на члене и стонет синхронно с Брюсом. — Поласкай меня, — улыбается криво Баки. Ну что же ты, что? Что не так-то? Он чуть наклоняется вперед, упираясь живой рукой в постель. Двигает тазом вверх, почти снимаясь с члена, оставляя внутри только головку, и, зажмурившись, опускается обратно, насаживается до конца. И стонет хрипло, то ли от умелых, ласкающих пальцев Брюса, то ли от желания дать еще, больше, все, что может. Получается ли, черт его разберет. Не сказать чтобы ему уж прям так потрясающе было. — Брюс? Брюс садится на постели. Ему хочется обнять, прижать к себе. Не отпускать. Он обхватывает Баки обеими руками за спину, не гладит даже, только притягивает ближе, давит ладонью на искореженную лопатку, пригибает к себе. Так удобнее. Обнимает так, что, был бы Баки субтильным парнем, а не Зимним, у него наверняка бы кости хрустнули. Брюс так нежен, так страстен. Правда, порадоваться этому Баки не успевает, потому что — если ты думал, что принял глубоко, Зимний, то ты ошибался — из-за смены позиции он насаживается на член еще сильнее, так, что и не вздохнуть. Его ведет от поцелуев, от сильных рук на спине, от запаха разгоряченного мужского тела под ним, от того, как он хочет. Даже от того, как растянут, распялен на Брюсе. Кажется, еще немного, и порвется. И одновременно просто дискомфорт в анусе превращается уже в болезненный дискомфорт. Теперь каждое движение вверх для него как попытка спастись, сняться, избежать бывшего таким желанным вторжения. Баки кусает губы, зажмурившись. И думает, что явно где-то дал маху. Потому что секс однозначно должен приносить обоюдное удовольствие. А у них пока перевес явно на стороне Брюса. Который целует так жадно, что Баки теряется под таким напором. Пальцами ласкает его член так, что хочется распластаться на нем безвольно, отдаваясь умелой руке, мурлыча от удовольствия, особенно когда удается чуть ослабить таранящее давление на многострадальный зад. Бедра у него дрожат, колени скользят по простыне, и, если бы не Брюс, он повис бы в его руках, нашпиленный на его возбуждение. Баки захлебывается воздухом от ласк по головке — все его тело напрягается струной, ему всего много, и Брюса, и члена его, и рук, и собственного дикого желания, и неуемного авантюризма, сподвигнувшего затеять эту «ночь» любви, будь она неладна… Брюс лицом прижимается к широкой груди, целует мелко, часто, слизывает пот, прихватывает соски, втягивает в рот, отпускает. И тут же — по новой. Ставит засосы выше, ниже — как Баки двигается, подставляется. Брюс тянется вверх, чтобы мазнуть губами по челюсти, коснуться губ. Прикушенных болезненно. До его затуманенной страстью головы доходит с запозданием: больно. Зимний Солдат приучен терпеть. И боль, и все остальное. Только вот сейчас не время для такого. Брюс заставляет Баки наклонить голову и целует глубоко, жадно. Языком — по языку Баки, по небу. Сглатывает смешавшуюся слюну, посасывает губы, язык. Отвлекает. Дрочит беспорядочно, без ритма: то проходится всей ладонью по стволу, то сжимает в кулаке нежную головку. Трет подушечкой большого пальца по отверстию уретры, отвлекает. Другой рукой он подхватывает Баки под ягодицы, предплечьем задевая свой же член. И когда тот качается вверх, снимает его с себя, заменяет член двумя пальцами ровно в тот момент, когда Баки уже малодушно подумывает, а не взмолиться ли о пощаде, попутно прося еще ласки. Брюс гладит осторожно — анус раскрыт хорошо, чувствительный до невозможного. Баки еще хватает сил сдержать вздох облегчения, но удержаться и не застонать от прикосновения пальцев, нежно поглаживающих, ныряющих внутрь, уже никак. Брюс гладит, ласкает изнутри и… Дотягивается кончиками пальцев до бугорка простаты. Давит слегка и улыбается в поцелуй, когда Баки вздрагивает весь, выгибается в пояснице, отставляет зад, чтобы получить еще. Он проходится пальцами снова, мягко, осторожно. Чтобы не переборщить, иначе ласка станет едва ли не раздражающей. Все мысли и пространные рассуждения-монологи, которые Баки успел передумать, вымывает из его головы в секунду. Да что Брюс там делает? Жар удовольствия раскатывается по нему от точки внутри, в которой, кажется, сконцентрировано все блаженство мира. Остается только жадное дай-дай-дай! Еще-еще-еще! Если бы он мог соображать, то понял бы, что на помощь пришла его собственная простата, явно вступившая в сговор с Брюсом. Но он уже не может, уже только выгибает спину, стискивая Брюса в объятиях, прижимается, целует в ответ. Всем телом, каждым движением показывая, как ему хорошо. И черт возьми, да! Оно того стоило! Брюс отрывается от его губ, облизывает напоследок. — Джим. Хороший мой, — и ловит поплывший взгляд, — обопрись рядом коленями и локтями, — он вынимает пальцы аккуратно, помогает перекинуть ногу, гладит-гладит по бедрам успокаивающе, нежно, когда Баки почти бездумно опускается в нужное положение. — Так лучше будет. Веришь? Баки слышит, но мгновение не может понять, что Брюс от него хочет. Что сделать? Но тот уже аккуратно подталкивает, намекая, поглаживая. Баки стекает по нему, едва не падает, на простынь рядом. Упирается локтями, складывая ладони перед лицом, разводит колени, ища наиболее устойчивое положение. Выгибается. И на миг как будто видит сам себя — дикий взгляд, закусанные-зацелованные губы, растрепанные волосы, закрывающие лицо, лихорадочный румянец на щеках, засосы на груди. И апофеозом всего максимально открытая, покорная поза — прогиб спины, напряженные ягодицы и бедра, вытянутые вперед руки. От эрекции Баки едва не больно, предъэякулят – каплями на простыне. Открытый, растраханный — сам себя вытрахать Брюсом, и додумался же! Ему и хотелось бы более наглядно продемонстрировать свое желание, свою готовность, да куда уж больше. Баки верит, верит тут же, что да, будет лучше. Обязательно будет, лучше, сильнее, больше. Яйца у него поджимаются, в паху все сводит сладко, в предвкушении. Он поворачивает голову и с трудом фокусирует взгляд на Брюсе. Красивом, с глазами, в которых желание пополам с восхищением. Широкие плечи, волосы на груди и дорожкой к паху. Красивый, толстый, чуть выгнутый влево член почти прижимается влажной головкой к животу. Баки в ответ только хрипит что-то невразумительное, расставляя колени шире, прогибаясь сильнее и улыбаясь нежно. Зовет к себе, в себя всем телом. Для Брюса каждая мысль сейчас начинается с имени Баки. Который выгибается, поднимает зад. Ноги у него и впрямь уже почти разъезжаются так, что между ягодиц хорошо видно покрасневшее отверстие ануса, поблескивающее и сокращающееся непроизвольно. Он перекатывается на колени, сжимает ладонями выставленный зад, наклоняется вперед. Прижимается грудью к спине, прокатываясь членом по расселине. Сладко, на грани самоконтроля. Притирается тесно, пока одной рукой нашаривает флакон со смазкой — и когда только Джим успел-то? Целует напоследок холодное плечо. Он знает, что металл, а удержаться все равно не может. Выдыхает шумно в загривок и отодвигается, садясь на пятки. Выдавливает на пальцы смазку, льет много, едва ли не полную ладонь. Греет недолго и пальцами другой руки начинает мазать вход. Сильно, густо. Один палец проталкивает внутрь, обратно. Зачерпывает еще, снова внутрь. Он чувствует, как Баки вздрагивает от каждого его движения. Смазывает так, что, когда вынимает пальцы, из раскрытого кольца мышц начинает каплями стекать вниз, по широко расставленным ногам. Брюс собирает скользкие дорожки, дрочит себе одной рукой и продолжает растягивать Баки второй. Казалось бы, тот уже был на его члене, зачем еще? Он вставляет глубоко, проворачивает кисть, разводит пальцы внутри. Горячо так, что он готов прямо так кончить. Одновременно он двигает ладонью, лаская себя, и бросает взгляд на лицо Баки. Тот извернулся весь, смотрит на него блестящими, потемневшими глазами, сдувает с губ волосы, облизывается. Уже не потерпеть. Брюс приподнимается на коленях, проталкивает еще один палец, раздвигая тугие стенки сильнее. Убирает наконец пальцы, приставляет головку. И толкается внутрь, придерживая аккуратно большими пальцами натянувшуюся нежную кожу, поглаживая едва-едва. Он смотрит, оторваться не может, как входит. От раскрытой, откровенной позы Баки могло бы стать стыдно, если бы ему не хотелось так, что каждый волосок на его теле стоит дыбом. Если бы теплый, влюбленный взгляд Брюса не ласкал так, как и руками не приласкать. Каждая клетка его тела орет: «Хочу! Скорее!». Желание захватывает так, что он буквально дрожит весь. И понимает, что самоуверенной своей инициативой хуже сделал только себе. Но откуда Баки было знать, что, когда сам и когда Брюс — это так по-разному. Что, когда Брюс, его руки, его дыхание на спине, его взгляд всей кожей — это все равно, что в эпицентре ядерного взрыва. Разносит, раскалывает на куски, сжигает так, что и следа не остается. Брюс ласкает, словно ничего дороже в руках не держал. Член почти болит — ну же, давай, я готов, готов, готов! Баки чувствует, как смазка течет по ногам, утыкается лбом в руки, цепляясь в волосы. Как выдержать, как не сорваться в протяжный, требовательный вой. Тот момент, когда Брюс наконец входит в него, не сравним ни с чем. Анус растянут, подготовлен своей же глупостью и его заботой. Баки запрокидывает голову, приоткрыв рот, и стонет. Низко, так, что, наверное, и на соседних этажах было бы слышно, если б не звукоизоляция. Если она есть. Да если и нет. Баки сейчас весь, до капельки, до последнего вдоха — Брюса. Нет ни боли, ни смущения, ничего, что отвлекало бы от яростного, животного восторга. Брюс смотрит, как Баки уже почти лежит грудью на постели, распластался бессильно, подняв высоко зад. И не может насмотреться. Баки стонет то протяжно, то коротко, будто давясь стоном, подается навстречу толчкам. Принимает так отчаянно, что, кажется, едва дышит. Мягкий сейчас такой, гнется под его руками лучше глины. Распаленный и влажный от пота. Брюс входит глубже немного, потихоньку, раздвигает эластичные мышцы собой. Не рискует толкнуться до конца, помнит закушенные губы Баки и напряжение. Он видит, как крупно тот передергивается: до простаты достал. Значит, достаточно. Обхватывает ладонью свой член у основания — эдакий ограничитель и одновременно суррогат. И начинает двигаться равномерно, едва ли не с оттяжкой, и сам же жмурится от удовольствия, стонет в ответ на каждый стон Баки. Не осознавая себя, тот заводит бионическую руку назад и впивается пальцами в бедро Брюса, до синяков — только бы с мясом не выдрать. Подгоняя, подталкивая — еще, еще, хочу еще! Быстрее, ну же! И двигает бедрами навстречу, чтобы глубже, сильнее, чтобы чувствовать, как член Брюса едва не разрывает, как каждым толчком — кто из вас снайпер, Барнс? С первого раза попал ведь — проезжается по простате, вызывая крупную, неконтролируемую дрожь. Каждый раз, подаваясь к нему, Баки чувствует напряженные ноги, сильную руку то на ягодицах, то на бедре. Наконец, ладонью Брюс ведет ему под живот, кружит, оглаживает пресс, царапает легонько лобок, ерошит волоски в паху, добавляя ощущений — таких же необычных, как и член в заднице, но, определенно, будоражащих. Равно как и Баки будоражит его самого: ухватывается за бедро, сжимает ягодицу, заставляя проталкиваться еще, глубже. Брюс не думает сейчас ни о чем, но вреда не причиняет. Баки нетерпеливый. Жадный. Уже — ближе всех. В какой-то момент Баки словно слепнет и глохнет. Брюс вроде шепчет что-то. Но в мире остался только жадный, распаленный сгусток жгучего, пряного желания. Руки у Баки дрожат, пот — градом по лицу, шее, спине. Ноги тоже дрожат, член уже непрерывно почти сочится смазкой, и от собственного желания ему уже больно. Каждая фрикция отзывается в теле невыносимым удовольствием. Баки не выдерживает, ему нужно больше, еще больше, еще сильнее. Он отталкивается руками и выпрямляется, вставая на колени. Цепляется за Брюса, подняв руки и заведя их назад. Что-то стонет, шепчет, прижимаясь спиной к его груди, насаженный на его член, удерживаемый только его руками под грудью. И ощущая, как Брюс дышит, как опаляет дыханием кожу через волосы. Баки цепляется за его шею, зажмурившись. Только бедрами двигает резче, подаваясь на каждый толчок внутрь. Как он мог думать, что не выдержит этот большой, горячий, пульсирующий член внутри? Перед глазами у Баки всполохи, оставшейся разумной частью себя он пытается представить, как они выглядят сейчас, на развороченной кровати, слившиеся в неразрывном, лучшем, что может быть в плотском познании друг друга. Брюс подхватывает его под грудь, когда он поднимается, цепляется за плечи, выворачивает шею — целовать, едва касаясь губ, неудобно, но даже этого ему достаточно, чтобы забыть об осторожности и позволить ему насаживаться до конца. Следит только, чтобы Баки не начал заваливаться назад, держит надежно. Проходится ладонью от шеи вниз, так хорошо ощущать, как под пальцами сминаются соски, подрагивает живот, пульсирует крепко стоящий член. Рука Брюса ложится на член Баки, пробегаясь в легкой, почти мимолетной ласке. И Баки кричит, как будто в последний раз. Крик рождается где-то в груди, где ноет, где было больно, пусто с того момента, как он начал вспоминать, осознавать себя, бояться, что никогда не станет прежним. Наслаждение, кажется, охватывает его всего, от макушки до пяток. И хорошо так, что слезы закипают на глазах. Он рвано дышит, во рту сухо, губы у него трескаются, обнажая оскал накрывающего удовольствия. И мучительный, сводящий с ума оргазм медленно разворачивается оттуда, где он и Брюс едины, слились в одно целое, прекрасное, совершенное. Брюс чувствует, как Баки сжимается весь пружиной, одновременно и толкаясь в руку, и насаживаясь на его член. Дергается беспорядочно, стонет и заливает ладонь спермой. Сам он стискивает зубы, зажмуривается до белых всполохов перед глазами и пытается сдержать себя, двигается медленно, неглубоко, продлевая отголоски оргазма для Баки. Дожидается, когда тот обмякает, опираясь спиной на него, и вынимает член, тут же притираясь скользко между ягодиц, быстрее-быстрее-быстрее! Обнимает его до хруста, вдавливает в себя и срывается, тонет под волной наслаждения, утыкаясь лицом в спину Баки. А после замирает, не дышит даже, пока не оседает на кровать с Баки у себя на коленях. После оргазма у Баки не остается ни сил, ни мыслей. Перед глазами темно — он зажмурился в тот момент, когда удовольствие стало невыносимым, разнесло на куски, на молекулы-атомы и собрало заново. Идеальная сенсорная депривация, устроенная собственными разумом и телом. Ничего не слышно — в ушах только тонкий, призрачный звон. Ничего не видно — серая, мягкая какая-то тьма перед глазами, уютная. Ничего не осязается — Баки сейчас вне себя, вне спальни Брюса, вне его этажа, вне Башни, вне вообще хоть чего-то существующего, материального. Первым к нему возвращается осязание, ощущение собственного тела — обессиленного, выжатого до последней капли, сил нет даже глаза открыть, не то, что руками двинуть. Брюс прижимается к нему сзади, дышит в седьмой позвонок, обнимает крепко. Баки чувствует его бедра под своими широко раскинутыми. Грудь, прижавшаяся к его спине, руки, обхватывающие живот, чужой опадающий член чуть пониже крестца. Между ягодиц у него мокро, поясница тоже мокрая. Он не уверен, но готов биться об заклад, что это не только пот. Собственный пах тоже мокрый, и там-то уж точно сперма. Собственно, именно ощущение влаги на теле включает обоняние Баки — воздух пропитан, насыщен запахами: пряным — семени, терпким, резким — пота, чуть кедра, можжевельника, еще что-то — туалетная вода Брюса. Легкий, чуть горчащий — миндаль, гель для душа, которым пользовался утром. Почти неуловимый — кофе, это от его одежды. И еще множество разных, чуть лосьона после бритья Стива осталось на футболке, от одежды Брюса пахнет общим этажом, лабораторией, Старком. Но главное — это запах удовлетворенного желания, покоя, один на двоих. Вслепую Баки гладит предплечья Брюса, кисти, пальцы, накрывая его руки своими. Чувствуя, что он рядом, так близко, что ближе уже невозможно. Стоит ему все же приоткрыть глаза, и действительность возвращается, и приходится снова осознавать себя, его, все произошедшее. Он чуть елозит на коленях Брюса, давая знать, что собирается поменять положение. Отлепляясь осторожно от его кожи. Анус саднит, не так уж и неприятно. Что ему неприятно, так это понимать, что у него нет ни одного более-менее изящного пути подняться с чужих колен. Это смешно, но во всех тут же придуманных вариантах Баки снимается с них едва не враскоряку. И никакого значения не имеет то, что еще несколько минут назад он весьма провокационно стоял на четвереньках на кровати. В пылу страсти это одно. Но после выглядеть неуклюжим идиотом ему не хочется, хотя выхода, судя по всему, у него и нет. Баки смотрит на разворошенную постель — простыни сбиты, в пятнах, подушки в стороны. Откидывает голову назад, затылком Брюсу на плечо, и поворачивается к нему. — Охренеть, да? Брюсу хорошо и уютно. С Баки в руках. Ему не хочется ни отпускать его, ни двигаться хоть сколько-нибудь. Так бы и сидеть, дышать в унисон, одно тепло на двоих. Один запах на двоих. Ему хочется надеяться, что и мысли тоже. Хотя мыслей-то и нет особо: текут плавно, рекой без берегов. Нет привычной остроты, упорядоченности. Только покой. Непривычный и оттого столь значимый. Покой — тоже на двоих. Он сжимает руки сильнее, когда Баки шевелится и слегка соскальзывает с него. Не отпускать — бьется в голове. Ему сразу становится чуть холоднее, особенно там, где кожа мокрая. Голова Баки на плече тяжелая, перекатывается, щекоча волосами шею. — Да. Охренеть, — бормочет он согласно, трется носом о висок Баки, целует легонько, нежно, уже без страсти. Медлит еще с полминуты, пока ноги не начинают затекать. Приподнимается, наклоняется вместе с Баки, держит его одной рукой, другую выставляет вперед, чтобы не рухнуть на него всем весом. И опускает обоих на постель, перекатывается на бок, со стоном вытягивая наконец ноги. — Уложились в полтора часа? — Брюс поворачивает голову, рассматривая Баки. Расслабленного. Довольного. — Нет, что уложились — это точно, — он лениво поглаживает того по позвоночнику, размазывает белесые потеки по его пояснице. Не может удержаться и скользит пальцем между ягодиц. Опомнившись, тянет простыню, обтирает, — а вот насчет времени я так не уверен. Баки, лежа на животе, косится на Брюса, решившего проблему смены положения, из-под закрывающих глаза волос, устроив голову на сложенных руках. Оглядывает лениво спокойное лицо, щетину, ровный, прямой нос. И думает, что, пожалуй, и не вспомнить уже, когда ему было так хорошо. Так… на своем месте. Он и знает-то Брюса всего ничего, но уже не оторваться от него, от его умиротворенного взгляда, горячей руки на спине. Как бы ни было хорошо телу, но внутри, на душе еще лучше. Как будто Баки получил наконец что-то такое, без чего был не полным, не целым, просто не был. Он смеется в ответ, протягивает бионическую руку и касается легко живота Брюса, проводит по его груди к плечу, на шею, пальцами по линии челюсти. Ему хочется гладить Брюса, целовать, всего, без перерывов. Ну как без перерывов — вот как только отдохнет немного и обязательно поцелует-зацелует всего. Баки вздрагивает от пальцев Брюса у ануса. По ощущениям, так его член все еще в нем. Надо бы в душ, но вставать не хочется. И тем более не хочется прерывать это интимное, только на двоих время. Баки думает, что вот так уже не будет. Наверняка, будет лучше. Когда он соберется в кучу, когда освоит эту чертову позу наездника, которая сегодня завершилась эпичным провалом. Много еще будет. Еще много раз отдастся ему. Возьмет его сам. От одной этой мысли внутренности у него сводит остро, вкусно, опасно. Но вот так — когда в первый раз до дна, полностью раскрыться, показать себя, отдать, предложить и захватить все, что будет отдано в ответ. Так уже не будет. — Будешь припоминать теперь, да? — Баки улыбается уголками губ, а внутри у него щемит, болит почти от нежности, от чего-то такого, что накрывает похлеще оргазма, от чего то ли плакать, то орать. — Сам виноват, я из кожи вон лез, чтобы соблазнить тебя, — не успев договорить, он понимает, осознает до конца, что таки соблазнил. Но как следует обдумать это лень. Что не лень, чего хочется больше всего сейчас — это подтянуться ближе, уткнуться в плечо, прикусить зубами слегка. Вдохнуть запах Брюса, почувствовать его тепло. — Я первый в душ, ладно? Только полежу еще минутку, — бормочет Баки куда-то то ли в подмышку, то ли в грудь. Гладит бионической рукой, спускается ниже, на бедро. Красивый, сильный, нужный. — Конечно, буду припоминать. Лет эдак пятьдесят точно, чтобы ты не расслаблялся, вот как сейчас, — Брюс подтягивает его ближе, укладывая себе на грудь почти полностью, придерживает рукой за плечи. Дышать ему тяжеловато, но... Кажется, скоро это станет его любимым положением — Баки сверху. Если уже не стало, что вероятнее. — Первый так первый, я подожду. Лежи пока, — он шарит по постели, дотягивается до сбившегося куда-то вбок одеяла ногой, подтаскивает. Накрывает их обоих. Как будто одеяло поможет не растерять не только тепло, но и чувство единения. Сам Брюс прикрывает глаза. Ему не хочется думать о том, что сейчас середина дня. Что где-то дела, полуразобранная установка — пропала тяга в магнитном клапане. Что на соседних этажах Мстители, едва не в полном составе. То живут, то приезжают погостить. Он накрывает ладонью лоб, приглушая свет, бьющий через окно. Все видно очень хорошо, четко. И Баки на переднем плане. Вот они, маленькие чудеса, в которые никто не верит, но которые иногда все-таки случаются. Не растерять бы. Обхватывает его и второй рукой, сцепляет пальцы замком, замирает опять. Слушает дыхание. Мерное, глубокое. Спит или не спит? Не понять. Да и какая разница. Голос Брюса, глубокое дыхание, мерный стук его сердца в груди убаюкивают Баки, разнеженное тело само льнет к телу любовника. Уснуть бы. Но что-то в словах Брюса нехорошим предчувствием бьет Баки прямо под дых. Что-то бьется на краю сознания, какая-то мысль. Что-то тревожащее, разбивающее уют и покой, от чего веет могильным холодом. Но что? Пятьдесят лет, пятьдесят, пятьдесят… Да есть ли они у вас двоих, Зимний? Сколько вообще у вас времени вот так, для себя. Чтобы никого больше. Чтобы не нужно было бежать, драться, просыпаться от собственного крика, рвущегося из горла посреди ночи. Сосредоточенно и упорно разбирать лица тех, кто приходит в кошмарах, вспоминать их имена, подробности заданий, места. Что за странная судьба? Умереть — не умер ни тогда, ни потом, жить — живет, собирая себя по кускам. Баки прикрывает глаза, думая, что сколько бы ни было у них времени, главное, не потерять его. Чтобы больше не тратить его на осторожное хождение вокруг, с затаенной тоской глядя, как Брюс уходит — и не с ним, как улыбается — и не ему. Теперь — ему. С усилием он заставляет себя оторваться от него, подтягивается выше, перекидывает ногу и садится сверху, на бедра. Нависает сверху, упираясь руками о постель. Смотрит внимательно, рассматривая, запоминая. Наклоняется и прижимается к губам. Целует аккуратно раз, другой, в краешек губ, губы, щеки. — Хочу все время у тебя ночевать, — выдыхает Баки между поцелуями, — просыпаться у тебя все время. Можно? Спросив, он замирает в ожидании, а в голове уже вычисляет, сколько времени Брюса сможет получить тогда. Получается, что хороший кусок вечера, целая ночь, если в лаборатории не останется, часть утра. Хотелось бы все, конечно, но Брюс — не Зимний, у которого времени много, а представлений о том, что с ним делать, мало. Баки кажется Брюсу нестерпимо ярким на фоне белого пододеяльника: темные волосы и зацелованные губы. Ласковый и мягкий, он закрывает собой полмира. Хочется подставить лицо под его легкие прикосновения, и чтобы не прекращал. Он укладывает ладони на грудь Баки, широко расставив пальцы. Держит просто, как будто птицу в руках. Аккуратно и плотно, чтобы не улетела. Чтобы согреть. Уберечь. — Можешь даже тихий час здесь проводить, — Брюс улыбается мягко, чуть-чуть грустно. Дети прячутся под одеялом от монстров, они – от всего мира. — Или приходи в лабораторию. Будешь помогать. Или играть роль внимательного и заинтересованного в ядерной физике слушателя, — он ведет кончиками пальцев по лицу Баки, заправляет волосы за ухо, придерживает под подбородок. – Или просто создавать красивый вид. Меня устроит любой из этих вариантов. — Вся моя заинтересованность в ядерной физике, боюсь, закончится крайне неприличными поползновениями в твой адрес, — смеется Баки, подставляя лицо под ласку. Двигает бедрами, почти незаметно, но устраиваясь так, чтобы чувствовать член Брюса мошонкой. Сейчас мягкий, но такой крепкий совсем недавно. От которого было так хорошо. — Готов к этому? — прикрывает он глаза от удовольствия. Но все-таки нужно вставать, выбираться из постели, возвращаться в мир. Для начала в душ, например. Брюс уже открывает рот, чтобы ответить, но Баки прижимается губами к его губам и шепчет прямо в них: — Если бы я знал… Если бы знал… — слов ему не хватает, как и дыхания. Но нужно, нужно как-то собраться и сказать. Чтобы не жалеть потом, что не сказал. — Если бы я знал… Я бы ни минуты не сомневался, ходил бы хвостом за тобой… — слова не те, совсем не те. Но как сказать-то? Зимний и не знает, наверное, таких слов, которые нужны сейчас. Чтобы донести, чтобы Брюс понял, как много он и все, что между ними, значит для него. Баки резко отрывается, как самого себя отрывает, почти спрыгивает с кровати и идет налево, где дверь в ванную. С первыми же шагами к нему приходит неудобный дискомфорт между ягодицами. Он замирает в дверях, оборачивается и смотрит на Брюса пристально, как ест глазами. — А ноги-то и впрямь разъезжаются, — Баки улыбается в ответ на шокированный взгляд и заходит в ванную, прикрывая за собой дверь.