За полшага до постели

Вечером, без интереса глядя кино из списка Стива, Баки понимает, что хочет доктора Беннера прямо сейчас и на всю ночь. Но Беннера рядом нет, и Баки давит в себе ревность. Прямо сейчас ему нужен тактильный контакт. С недвусмысленным сексуальным подтекстом. И много. Желание и врожденный авантюризм рождают в голове Баки коварный план. Если Брюс еще не пришел, то почему бы ему, Баки, не отправиться к Брюсу. Баки думает, что есть в этом что-то ненормальное, больное — так прикипеть к кому-то. Но… Брюса хочется до звона в ушах. Его рук, его тепла, его силы. Баки отправляется в ванную, принимает душ и, облокотившись о тумбочку и глядя на себя в зеркало, разводит рукой ягодицы, гладит анус смазанными в лубриканте пальцами живой руки. Он хочет его. Хочет так, что готов насаживаться на собственную руку, пусть ощущения и не такие, как от ласк Брюса. Но чем черт не шутит, как говорит Наташа. Баки не успевает получить удовольствия. Сам себя тормозит. Надевать джинсы, игнорируя стояк, сложно. Но если все получится — Баки еще раз прогоняет в уме свой коварный план — то хорошо будет так, как и не снилось. Натянув футболку и кеды, Баки оставляет старкфон на кровати и уходит. В лифте командует коротко: — В лабораторию доктора Беннера. Под лабораторию выделен не просто этаж. Целый комплекс этажей. Но Баки уже научился ориентироваться в этих лабиринтах. Поначалу ориентировался на запах, на звук. Безнадежно терялся и обращался за помощью к ПЯТНИЦЕ. Сейчас он точно знает, куда идти. А придя, обнаруживает пустую лабораторию. Брюса здесь нет. Где искать, черт его знает. Баки присаживается на лабораторный стол, игнорируя смазку между ягодиц и то, что, возможно, останется пятно на джинсах. И раздумывает, что делать дальше. Через минуту дверь тоненько звенит от рывка, так же, как и звенит в ушах у Брюса. С дребезгом-лязганьем стукается о косяк и захлопывается. Сквозь мерзкий звук пробивается еще голос Ванды. Свобода ведь заканчивается там, где начинаются права другого, так ведь? Если немножко перефразировать, где начинается безопасность другого... Брюс встряхивает головой, очки едва не слетают на пол, так что он снимает их, убирает в карман, не заметив даже, что погнул дужку. — В своей бы голове порядок навела, — шипит он, когда мышцы протягивает спазмом, — хотя бы алфавитный. Для системного каталога ум нужен. Додумалась же. Или подсказал кто? Глаза затягивает зеленоватым маревом. Брюс смаргивает, хмурится. Безопасность другого, как же. Истина в последней инстанции. И тотальный контроль заодно. Не делай, не думай. И приставленный ствол к виску. Не ему, конечно, говорить от презумпции невиновности. Никому из них не говорить об этом. Слишком много у каждого крови на руках. Только вот его голова принадлежит только ему. И это касается любого. Зимнего Солдата и Баки — в первую очередь. Того, кто склеивал себя по кусочкам, не зная, какие из этих кусочков потеряны навсегда. Брюс закусывает губы до крови, пытаясь хоть немного успокоиться. Куда там. Ему хочется разнести что-нибудь потверже и побольше. И подольше. Вроде того космического Левиафана читаури. Рвать-крушить-разносить в клочья! Брюс втягивает со свистом воздух в легкие, стискивает кулаки. И вздрагивает, уловив краем глаза отблеск движения в стекле шкафа для мелких приборов. Он разворачивается с почти слышным скрипом и смотрит искоса, пристально. Не моргает даже. — Джим. Брюс наклоняет голову немного вбок, застывший и натянутый, как тетива Клинтова лука. Если не сильнее, не болезненнее. Его красивые карие глаза отсвечивают зеленым. Баки знает, что это значит. Злится. Зол как тысяча чертей — о, спасибо, «Пираты Карибского моря»! Чтобы так вывести Брюса из себя… Кто же этот идиот? — Я тебя ждал… — говорит Баки и думает, что голос должен дрожать. Он и дрожит. От возбуждения, как ни странно. Ноги у сидящего на столе Баки разъезжаются сами, но ему кажется, что это лучшее, что было с Брюсом сегодня. Потому что смотрит тот так, словно… Словно Баки его якорь. Его вечность. Его лучшее. — Иди ко мне, — Баки и сам не знает, почему говорит это. Но эти слова кажутся самыми важными, нужными. Под его ладонями что-то мешается, крошится на осколки. Из живой выступает кровь. Баки не обращает на это внимания и разводит колени, чувствуя себя донельзя порнографично. Зря, что ли, старался, Зимний? Брюс явно не в себе сейчас. Наверное, Баки нужно его успокоить как-то. Сгладить то, что сделал кто-то другой. Но вот ведь — Баки не знает, кто это был и что сделал. Хотя он знает, как отвлечь его, заставить обратить внимание с того, что злит, на себя. Он знает, как тот всхлипывает от касания к его возбужденному члену. Как дышит сорвано. Как кусает Баки за шею, оставляя засосы, следы — и черт с ними, что быстро сойдут! — что Зимний, Баки только его. Баки разводит колени так широко, как позволяют джинсы. Наверное, ему и не стоило бы сейчас, на лабораторном столе с раздавленными приборами и что там еще было? Но Брюс молчит, только дышит тяжело, следя глазами за его ногами. — Иди… — бионической рукой Баки сгребает все за собой, до чего может дотянуться, и сбрасывает на пол. — Ну же… — он откидывается на локти и прикрывает глаза. Он же пришел? Ну так что ты еще хотел, Зимний? — Ты мне нужен. Взгляд Брюса тяжелый сейчас, неподвижный. Он смотрит-смотрит-смотрит, как прожигает насквозь. Под рубашкой и белым халатом видно не слишком хорошо, но даже так заметно, как его грудь вздымается от напряженного дыхания. На периферии сознания звучит голос Баки. Сознания, которое уплывает потихоньку. Брюс цепляется за это «Иди ко мне» — ниточка к если не спокойствию, то к равновесию. На канате над пропастью. Он вздергивает верхнюю губу в почти оскале, облизывает. И вдруг расслабляется, откидывает голову назад, в приоткрытом рту виднеется белая полоска зубов. Медленно, едва ли не нехотя подойдя ближе, он вклинивается меж разведенных бедер Баки, подхватывает под колени и дергает к себе. Близко. Обжигающе. Хорошо. — Специально провоцируешь? — хрипло шепчет он в ухо Баки, задевает его губами, влажно проходится языком по раковине и тут же грубо прикусывает, теребит зубами. — Не нужно. Я и так злой. Очень злой сейчас. Судорожное движение, которым Баки сглатывает нервно, Брюс чувствует всем телом. Сейчас, на грани трансформации, организм у него улавливает каждую вибрацию, каждый звук. И потому Брюс отлично слышит звук, с которым обычно отрывается прилипшая к чему-то ткань, когда Баки немного сдвигается. Он наваливается на него грудью, и Баки цепляется за его плечи, виснет. Так что можно легко скользнуть ладонью под задницу, смять и нащупать пальцами влажное пятно у шва. — Вот как. От Брюса веет опасностью так, что у Баки волосы на загривке встают дыбом. В глазах у Брюса зелень того оттенка, какого, наверное, вообще не должно быть в природе. От его хриплого шепота Баки продирает словно по оголенным нервам. Он цепляется за него судорожно, боясь не то отпустить, не то подпустить. Возбуждение пеленой застилает глаза, дыхание учащается. Баки прикрывает глаза, облизываясь. Наслаждаясь предвкушением — минута перед тем, как сознание затопит удовольствием. Время как будто замедляется — эдакий слоу-моушн, как в кино. Чужое дыхание на шее обжигает, сильные плечи под пальцами — он чувствует, как мышцы перекатываются. Руки под коленями, удерживающие на весу. Бугор на брюках, прижимающийся к заднице. Баки готов уже елозить, притираясь ближе и выдыхая, когда головка его собственного члена больно упирается в ширинку — идиот-соблазнитель ты, Зимний, белье-то нужно было надеть. От рук Брюса на заднице бьет током-возбуждением прямо по позвоночнику. Баки заливается краской стыда-смущения. Что-то Брюс подумает о полустабильном, повернутом на сексе бывшем сержанте, бывшем агенте ГИДРЫ, бывшем убийце. К чести Баки, Брюс единственный, кто вызывает в нем это неконтролируемое, преследующее по пятам желание не только даже секса, а близости. Именно интимного тактильного контакта, иногда мимолетного — когда Брюс рассеянно, не отдавая себе отчет в том, что делает, касается губами виска Баки в легком поцелуе. От невинной, полуслучайной ласки Баки жмурится от удовольствия. Такие мелочи бесценны. — Я же сказал, что ты мне нужен. Это не провокация, это констатация факта, — шепчет Баки в ответ, пряча глаза. Ему немного стыдно от самого себя. Но Брюс смотрит тяжело, пристально, и сердце замирает под его внимательным взглядом. Баки осторожно двигает бедрами, прижимаясь крепче, ближе, намекая. Нужен — отдается в голове Брюса, стучит, пульсирует на виске. Сказать бы сейчас, что да, да, ты мне тоже нужен, потому и взбешен так. Нужен. Только челюсти у него сводит, тело корежит уже судорогой. Так, что стиснутый кулак сам взлетает и обрушивается на столешницу. Выплеснуть из себя все: гнев, боль и страх. Не за себя даже страх. И страшно, потому что от такого не защититься. Не защитить. Мелкие осколки впиваются в кожу, ранят до крови, хрупают под пальцами. Еще сильнее обостряют восприятие. И заставляют Брюса сконцентрироваться на том, кто рядом. Кто прямо перед ним. Баки сейчас для него как ориентир, единственная прочная зацепка в двоящемся сознании. Либо выплеснуть ярость на разгром помещения, либо — на Баки. Только его трогать опасно. Легко смять, легко навредить. Слишком ценный. — ПЯТНИЦА, — Брюс уже почти сипит, едва раскрывая рот. — Закрой лабораторию. От всех. И уйди, — не в том он состоянии, чтобы говорить вежливо. Да и вообще говорить. Даже целовать не получится. Ни нежно, ни страстно, ни как-либо еще. Только кусать, вгрызаться зубами в плоть. А так нельзя: Баки — свой. Джим. Его Джим. И его — Ветерок. Его — только беречь. — Смотри на меня, — говорит Брюс. Широкая ладонь давит, сильным движением проходится от колена к бедру и выше, по ребрам до шеи, ловит Баки под подбородок. Брюс наклоняется еще ниже, лицом к лицу, облизывает пересохшие губы и едва-едва не касается губ Баки. Вглядывается в его глаза пару мгновений, толкается жестко, с напором, и перехватывает его руки. Стаскивает его со стола, разворачивает тут же спиной к себе и притирается крепко стоящим членом к заду Баки, долго и плотно. Баки даже испугаться не успевает, инстинкт самосохранения упорно молчит. Дыхание у него перехватывает, комок воздуха застревает где-то в горле, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хотя, по уму-то, Зимнему стоит сорваться с места и как минимум занять не такую уязвимую позицию — распластанный под разъяренным Беннером, Зимний в крайне невыгодном положении. Как максимум — рвануть из лаборатории, переждать, дать ему время остыть, вернуться в себя. Но рядом с Беннером у Зимнего ни ума, ни тактического преимущества. Особенно, когда тот так близко, что едва не целует. Глаз не оторвать от него. И приказ смотреть, а это именно приказ, тут без вариантов, не при чем. От такого Брюса руки у Баки дрожат, спина выгибается, а член стоит так, что мокро уже не только между ягодиц, но и в паху. Баки уже и рот приоткрывает, и для поцелуя, и чувствуя, как Брюс притирается жестко, только что не жестоко, вставшим членом. Возбужденный настолько, что во рту у Баки мгновенно пересыхает, а ноги и разъехались бы еще шире, но некуда. Да и Брюс держит крепко, не вырваться. То есть вырваться, конечно, но ни за что… С каждым толчком Брюса край столешницы все сильнее врезается в живот Баки, ему только и остается, что выбрать — оказаться с пережатыми внутренностями или улечься на битое стекло, выставляя зад на пользование Брюсу. И когда Баки размашисто сметает все на пол, выбора-то, собственно, не остается. Брюс дышит прерывисто, почти вырывает пуговицу из джинс Баки, стягивает их, оставляя болтаться на одной ноге. Так больше теплой кожи. Больше Баки в руках. Ему остро хочется вбиваться в него, сладко и глубоко, сильно!.. Но последней разумной мыслью бьется: нельзя. Слишком много шансов, что сорвется. И порвет его в клочья, растерзает. Брюс стонет напрягшимся горлом и трет пальцем горячий смазанный вход. Надавливает, едва ли на полдюйма протискиваясь внутрь. Подхватить Баки опять под колено, заставляя закинуть ногу на стол, раскрывая его еще больше, для Брюса дело секунды. И секунды же — самому опуститься на колени. Ладонью он крепко держит, прижимает его к металлу столешницы. Вдыхает жадно, голодно. И лижет языком меж ягодиц. Мокро и длинно. Для Баки все происходит как в кино — он словно наблюдает со стороны, как если бы был ПЯТНИЦЕЙ. Вот Брюс сдергивает его со стола, разворачивает так стремительно, что Баки по лицу хлещут его же волосы. Вот Баки ошалело смотрит на стол с раскрошенным стеклом, какими-то приборами, еще черти чем. Он чувствует, как Беннер почти бьет его членом ровно по шву джинсов, точно попадая туда, где мокро от смазки, — нужно было легкие трикотажные брюки надеть, мелькает запоздало в голове, ему же больно наверняка. Вот Баки скалится от врезавшегося в живот края столешницы. Понимает, что сейчас его будут ебать так, что какие там искры из глаз. Это хорошо, если все только ими ограничится. Как бы не заорать от ужаса и возбуждения. Ему вроде и страшно, таким он Брюса еще не видел, но только еще сильнее хочется. Ты ж за этим пришел, Зимний, нет? Вот Баки вскидывает руки и проводит по столу, очищая его от стекла и прочего. Если уж и отдаваться так и здесь, то, по крайней мере, без стекла в теле. Как оказывается без штанов, с вздернутой и согнутой в колене ногой на столе, понять он не успевает. От беглой ласки по анусу Баки стонет коротко, едва слышно, и зажмуривается, готовясь принимать в себя член Брюса. Вот как чувствовал, подготовился, не жалея смазки. Хотя, после памятного первого секса с проникновением, Баки провел тщательное исследование всего ассортимента лубрикантов, до которого смог дотянуться. А когда покупал, ощущал себя снабженцем порностудии. И найдись кто любопытный, кому вздумается пошарить по их этажу, тот сильно удивится. Вот Баки вдыхает глубоко, расслабляясь, чтобы когда Брюс вломится в него, первый дискомфорт не сбил возбуждение. Но вместо горячего члена получает… Несколько мгновений Баки не верит себе — да быть не может! Господи-Иисус-Мария-Иосиф! И это последнее связное, что еще успевает подумать Баки. Потому что дальше уже он, цепляясь живой рукой в собственную ягодицу и отводя ее максимально в сторону, утыкается лбом в бионическую и гортанно стонет. Только бы не кончить прямо сейчас. Только бы не кончить… Холод столешницы лабораторного стола обжигает его сочащуюся смазкой головку. От чего и больно, и хорошо, и господи-боже-мой! — Брюс, — вырывается у него жадное, пока он выгибает спину, отставляя зад и привставая на носок. — Еще! Язык Брюса как огнем оглаживает вокруг вмиг ставшего чувствительным ануса. Ягодицы чуть покалывает щетина. Одной рукой Брюс придерживает его, давит на поясницу, второй поглаживает Баки по бедру, задранному на стол. И от этих рук, от языка, от охватывающего наслаждения Баки хочется не орать, а скулить тихонько — настолько много ему сейчас, настолько хорошо. Он отрывает лоб от металла руки, заводит ее назад и впивается в ягодицу, симметрично правой руке. Открываясь больше, полнее. Лбом снова в металл, но уже стола. И попадает как раз во вмятину, оставленную Брюсом. Дыша тяжело, словно прессом придавило, постанывая, вскрикивая сквозь зубы. Контраст между взбешенным Брюсом и почти невыносимым удовольствием от ощущения его языка сводит с ума. Баки как будто горит, еще немного, и даже пепла не останется. Пот заливает его лицо, спина, ноги — все мокрое. А оргазм уже подбирается, уже сжимается пружиной внутри, готовясь разжаться и поглотить, вышвырнуть за грань. Баки двигается слегка, трется грудью о стол, чтобы мягкая ткань футболки проехалась по соскам. Стонет, когда чувствует, как Брюс языком ввинчивается внутрь, как от его дыхания по нежной коже между ягодицами разбегается крупная дрожь. Двигает еще и бедрами, прокатываясь головкой по столу снизу. И сжимает руки на ягодицах сильнее, крепче, чтобы хоть болью впившихся в кожу ногтей на одной руке и металла на другой остановить, притормозить оргазм, раскручивающийся от паха и по позвоночнику выше. Хочется и прохрипеть, чтобы остановился, и просить еще. У Брюса на языке слегка вяжет, во рту странно от смазки. Он сжимает губы, пытаясь прихватить скользкую кожу, и, когда Баки в очередной раз ухватывается ладонью, раскрывая себя сильнее, не выдерживает. Кусает фаланги, лижет между пальцами, подныривает под них кончиком языка, лаская стиснутые ягодицы. Брюс дышит жарко, кажется, еще чуть-чуть — и огнем. Таким же, каким пылает сейчас Баки. Который крупно дрожит всем телом, каждая мышца натянута струной. Еще немного, и сил терпеть, сдерживаться не останется. Выдержка у него отменная, но не тогда, когда он распят, растекся по столу в лаборатории с усыпанным битым стеклом полом. Руки Брюса накрывают его собственные, и Баки наконец разжимает впившиеся в собственный зад пальцы и хватается за стол. — Пожалуйста, пожалуйста, — невнятно бормочет он, сам не зная, чего просит, — пожалуйста… Брюс почти рычит от тихого «пожалуйста» Баки. Резковатые запахи мыла и смазки перебивает запах чистой, разгоряченной и влажной кожи. Брюс вроде бы и прижимается, но касается только кончиком языка. Разглаживает чувствительные складки мыщц, проталкивается в еще не разработанный хорошо вход. Больше дразнит, чем на самом деле трахает языком. Край столешницы корежится в хватке бионической руки, и тонкий звук сминающегося металла вплетается в тяжелое дыхание их обоих и стоны-всхлипы Баки. Он приподнимает грудь, хаотично дергая бедрами, чтобы и членом проехаться по гладкой изнанке уже нагревшегося от жара его тела стола. И податься к Брюсу ближе. — Не могу больше, Брюс, — вырывается у него жалобное, срывающимся голосом. — Пожалуйста, — Баки зажмуривается, рот у него приоткрывается, каждый вздох дается с трудом. А в паху раскаляется, разгоняется жгучее, болезненное удовольствие. Брюс с нажимом проводит ногтями по складкам под ягодицами и трет ритмично по покрасневшему анусу. Так, что Баки, и так стоявший на полу на цыпочках, поджимает пальцы, виснет на столе и — ах ты ж черт — на языке Брюса. Пока удовольствие не затопило его с головой, Баки бессознательно пытается урвать больше. Стол под животом уже мокрый — Баки сам мокрый как мышь, чтобы удержаться, ему приходится не просто держаться за противоположный край, а подтягиваться на нем. Мышцы на живой руке напрягаются так, что ее едва не сводит. Как и ноги, все тело целиком. А хочется еще, еще, еще. Которого так и не наступает — Брюс как мучает, как наказывает за что-то, каждый раз отстраняясь, когда Баки подается к нему. — Ну же, пожалуйста, — контролировать голос у него уже не получается. Да что там, в постели с Брюсом контролировать не удается ничего, ни голос, ни рвущиеся из горла слова, ни тело, жадно, открыто тянущееся навстречу. В постели и на столе, как выясняется. Баки облизывается лихорадочно, чувствуя железный привкус во рту — он обкусал губы, пытаясь сдержаться и не сорваться в недовольный скулеж. — Да трахни уже, черт бы тебя побрал! Стол качается под балансирующим на нем Баки. Он упирается широко разведенными ногами в пол и прогибается в спине, утыкаясь лицом в предплечье и прикусывая кожу. Боль отрезвляет слегка, но явно недостаточно. — Нет, — веско и низко произносит Брюс, не отрываясь от того, чем занят. Да так, что вибрация от его голоса продирает не хуже колючей проволоки по всем внутренностям. Ему хочется, хочется самому до звездочек в глазах, вставить уже на всю длину. Отыметь и пометить собой. Вжимать в себя, натягивать, чтобы Баки скулил и держаться не мог. Даже пальцем шевельнуть. Чтобы доставить ему такое же кипучее удовольствие, какое растекается в нем самом. Только ледяным обручем ему сжимает голову: нельзя. Если начнет, то не остановится. Даже если сорвется в трансформацию. И мысль о том, что тогда останется от Баки — точнее, чего уже не останется — держит его, как будто он мозгами зацепился за блесну, за крючок размером для акулы. Нельзя. Потому что всего сейчас слишком: и желания, и ярости. На очередной стон Баки Брюс скользит ладонью между его широко расставленных ног, обхватывает тяжелую мошонку, оттягивает вниз и тут же прижимает вверх всей ладонью. Ведет пальцами, плотно сжимает член у основания. — Кончай, — приказывает Брюс, целует почти. Толкается внутрь, глубже и дальше, лижет изнутри, выворачивает язык — не хуже французского поцелуя. Он раздвигает челюсть шире, чтобы еще и касаться раскрытыми губами. Ему почти больно, шея затекает, только сам же остановиться не может. И, крепко обхватывая ладонью ствол, быстро дрочит Баки. Для того не кончить становится непосильной задачей. В ушах у него глухо бухает пульс, а тело становится как будто чужим, словно само знает, что и как нужно. От стали в голосе Брюса, от его сильной руки, проходящейся лаской по поджавшимся яичкам, сжимающейся на члене ровно так, как хотелось, Баки срывается в оргазм, как в пропасть падает. Он успевает только зажмуриться, когда удовольствие раскатывается широкой волной, вызывая в нем дрожь и тонкий, отчаянный какой-то стон. Баки сжимается весь, напрягает каждую мышцу, каменеет буквально. И стонет так сладко, что не отпустить. Брюс гладит его, уже медленно и обманчиво спокойно, от щиколотки к колену, по бедру. Сжимает ягодицу. Другая его ладонь мокрая от спермы Баки. Он удерживает ею тяжелый член. И ласкает языком широко и протяжно, от яичек до пульсирующего входа, слизывая дрожь оргазма. Брюс поднимается с коленей и нетерпеливо тянет распластанного по столу Баки на себя, не давая продышаться больше минуты. Стаскивает со стола, давая упираться только грудью. Крепко стискивает руками бедра, до боли, до синяков. Уже сейчас под пальцами побелело, отпустит — следы роскошно нальются краснотой. Баки прижимается пылающей щекой к прохладной поверхности. Тело у него расслабленное, приятно податливое. От напряжения неудовлетворенного желания не остается и воспоминания. Второй волной его накрывает негой. Больше всего Баки сейчас хочется в постель, раскинуться на простыне, чувствуя Брюса рядом. Его руку на животе. Закинутую на бедро ногу. Горячее дыхание. Слышать его хриплый голос, такой привычный уже. Чувствовать, как своя подсыхающая сперма чуть стягивает кожу в паху, на животе. Слегка елозить ягодицами, ощущая, как растянутый, иногда наполненный спермой анус приятно саднит. Целовать легко, прикрывая глаза. Эти мгновения после секса Баки любит едва ли не больше, чем сам секс. Когда страсть крепкой хватки на бедрах сменяется нежностью легких поглаживаний. До которой, впрочем, далеко. Брюс дергает его едва не грубо, впивается пальцами так, что хочется одернуть, попросить полегче. Но Баки только зубы стискивает — если Брюс хочет его так, значит, он получит его так. Тот дергает его сильнее, сдвигает ему ноги сам. Перехватывает рукой под живот, удерживает едва ли не на весу. И вжикает молнией, выправляя собственный член. Раздеваться слишком долго. Слишком для этого Брюс взвинчен, как сжатая пружина. Он плюет на ладонь, растирает по члену и сразу же толкается между сведенных ног Баки. Там скользко от слюны, смазки, спермы Баки и так тесно. Брюс двигается рвано, въезжая до упора, задевая головкой мошонку Баки. Внизу хлюпает как-то особенно пошло, когда Брюс дергает бедрами. Зубцы застежки и жесткие волоски в паху неприятно раздражают кожу Баки под ягодицами, царапают при каждом толчке. И тут же Брюс сам царапает Баки, другой рукой, скребет ногтями по спине под сбившейся футболкой. Он рычит глухо, зацепившись взглядом за след укуса на хребте Баки, оставшийся с прошлой их ночи. Сам он стонет-хрипит и вбивается рывками, быстрыми и сильными, толкается, пока наконец не замирает, почти натягивая Баки на себя. Пока Брюс доводит себя до оргазма, Баки лениво размышляет о том, что его план по соблазнению Брюса в который уже раз провалился еще до того, как он начал его реализовывать в полной мере. И превратился в… Да черт его знает, во что именно. Кому за это спасибо сказать? Потому что, как и в предыдущих случаях, получилось даже лучше, чем задумывалось. Брюс напряжен и вытянут так, что кажется, позвоночник сейчас хрустнет. Но вот он отодвигается, делает шаг назад. Тянется в карман халата за платком, вытирает член и поправляет одежду. Смотрит с прищуром, как Баки приподнимается, отталкивается от стола. Ладони с режущим уши скрипом проезжаются по гладкой поверхности, и Брюс морщится. В голове еще бьются мысли, сталкиваются в клубящемся мареве гнева. И в ушах до сих пор стоят слова Ванды. У Баки между лопаток горит от взгляда Брюса. Между бедер все мокрое, липкое. Футболку тоже хоть отжимай. Джинсы болтаются на лодыжке, одна нога все еще обута, вторая босиком. Повернуться и встретиться с Брюсом глазами ему сейчас невыносимо. Потому Баки и не поворачивается. Преувеличенно медленно он стягивает футболку, снимает кед, наступив на задник, высвобождает ногу из джинсов, оставаясь полностью обнаженным. Ноги подрагивают в коленях — да, Зимний, с твоей страстью поваляться в постели после секса какая тебе лаборатория. Скомканой футболкой он утирает лицо, ему хочется протереть и между ног, но ситуация совсем не располагает к подобной откровенности. Почему-то сейчас все так неловко. Может, от того, что таким он Брюса еще не видел. Для Баки уже привычно — удивительно, что так быстро — попадать в неловкие ситуации у него на глазах. Брюс потом подшучивает незло, а у Баки все внутри замирает от нежности: в этом есть что-то такое трогательное, чему он не знает названия, но тонко улавливает. В конце концов, потерпит до душа, ничего страшного. — Кто тебя так? — спрашивает Баки, наклоняясь за джинсами. Рано или поздно повернуться придется, но еще есть минутка, чтобы встряхнуть их, прежде чем натягивать на себя. Застегнуть молнию, пуговицу. Обуться. Присутствие Брюса за спиной ощущается всей кожей. Он молчит, но точно смотрит, в этом Баки уверен. И что там у него в глазах, как смотрит и что видит? — Целовать не буду, уж извини, — Брюс едва ли не язвительно усмехается, жестко. Но секунду спустя обнимает Баки, обхватывает со спины и прижимает к себе. Как будто извинясь за недавнюю грубость. Баки горячий, влажный и до странного не боящийся его. Так, что это ошеломляет. Обезоруживает. Хотя бояться стоило бы. Может быть, не того, что Халк бы в ярости изувечил его — нет, он, слава богам, уже их познакомил, Халк бы не тронул своего. Но от того, что могло бы произойти, если бы Баки оказался под взбешенным и возбужденным Халком, Брюса прошибает неприятной дрожью. Тем более, что Баки бы был дезориентирован и стреножен болтающимися на ногах джинсами. Тем более, что Халк бы почувствовал на нем запах Брюса. Нет. Только не такое. Только не с ним. Брюс сжимает руки еще крепче и утыкается лбом в плечо Баки. Срез металлической пластины давит больно на переносицу, но так даже лучше. Так он точно знает, что все в порядке. До хорошо им пока далековато. Особенно, если вспомнить опять тот отвратительный разговор на общем этаже. — Стив рассказывал тебе, как мы со Старком создали Альтрона? Или сам читал в документах? — Брюс буквально выталкивает из себя слова. Говорит медленно и продолжает, лишь дождавшись утвердительного хмыканья Баки. — Альтрон должен был обеспечить отсутствие угроз. Превентивным методом. Так же, как и проект «Озарение», в принципе. Чем все закончилось, ты знаешь лучше меня. Брюс вздыхает, поднимает голову и рассказывает четче. Его до сих пор немного потряхивает от всплеска адреналина и сорвавшейся трансформации, так что он держится за Баки. Ему остро хочется закурить, но такие успокаивающие привычки пришлось бросить давным-давно, когда стало ясно, что внезапное отсутствие сигарет чревато нехорошими последствиями. — Альтрона нам хватило, чтобы хорошо понять и на практике опробовать концепцию тотального контроля и всеобщей безопасности. А вот некоторые не умеют абстрагироваться и проводить параллели между физическим контролем и контролем ментальным, — Брюс прижимается опять щекой к спине Баки и произносит неслышно: — Ненавижу колдунов. — Так это из-за меня? — Баки распахивает глаза и поворачивается к Брюсу. — Ты из-за меня разозлился? Брюс молчит, только смотрит внимательно в глаза, обнимая осторожно. Баки утыкается лицом ему в шею. Всей неловкости как ни бывало. Он вдыхает глубоко, прижимается крепче и замирает. Они еще долго так и стоят, молча и думая друг о друге.