За полшага до постели

Баки возвращается в Башню уже затемно. За все четыре недели командировки и дорогу обратно он так наговорился со Стивом, что сейчас ему хочется просто молчать, просто слушать, просто дать телу расслабиться, а разуму отдохнуть. Поднимаясь в лифте, он в нетерпении похлопывает по бедру, слыша, как под пальцами тихо бряцают нож и ключ-карта с брелками: сувенирным щитом кэпа и лего-Халком. Стив смеялся над ним, разглядывая и вертя в руках, когда Баки только купил его. Он и сам от себя не ожидал такого. Но кусок пластика жизнерадостного зеленого цвета с металлическим кольцом как будто напоминание, что его ждут. Не только Стив. Что теперь есть кто-то, кому он нужен не только как старый друг или Зимний.

***

Брюс пересчитывает. Графики на планшете сияют ровными линиями и невыносимо режут глаза. Двадцать один день перепроверки и верификации результатов — немного слишком, но оторваться все равно не очень-то получается. Увеличить бы чувствительность детекторов.... Чтобы хоть не одну десятитысячную регистрировали, а полторы. Десятитысячных, да. Важно. Очень. Настолько же важно, как и рекалибровка умножителя в одиннадцать вечера. И потом еще раз на следующий день. Шкала под пальцами раздвигается, делений становится больше, как будто мало было и погрешности в полпроцента. Брюс трет переносицу под очками и с усталым вздохом откладывает старкпад на столик перед диваном. С одной стороны, наличие такой техники значительно облегчает жизнь. И спасает сотни деревьев. А с другой — совершенно расхолаживает и сбивает с ритма. По крайней мере, режим дня он нарушает уже четвертую неделю, равно как и режим питания. Следить за Тони в этом плане привычно, а вот за собой... Это куда сложнее. Поэтому сейчас он встанет, дойдет до кухни и что-нибудь съест. И выпьет чаю. На этот раз, пожалуй, с мятой. Ночью же, самое то? Успокаивает, расслабляет. То, что нужно. Расслабиться наконец. Почему-то привычное спокойствие поддерживать стало несколько труднее. То ли Луна не в том доме, то ли солнечная активность увеличилась в отношении ватт на поверхность. Или просто чего-то не хватает. — ПЯТНИЦА, будь добра, синхронизируй раскладки на планшете с компьютерами в лаборатории. Я гляну попозже, — Брюс поднимается с места и заправляет сбившуюся рубашку под ремень брюк. Сейчас по плану должен быть семичасовой сон. Так что он отправляется на кухню и мастерит себе сэндвич, заваривает большую чашку чаю. Сэндвич — удачно мягкий, чашка — неудачно горячая. Уронить не уронит, но до обычного места перед экраном донести неудобно. Умница ПЯТНИЦА понятливо включает телевизор. Могла бы и фильм какой-нибудь поставить, разницы немного. Но так было бы грустнее — пропало бы немотивированное чувство единения с еще парой миллионов людей, которые смотрят то же самое. Глупо, возможно. Но ничего другого ему не остается. — ... You have made my life complete and I love you so... — Брюс хмыкает невесело, когда Пресли в фильме почти озвучивает его мысли. Хотя, не так уж и невесело, нормально. Нормально. Просто ему самому уже немного непривычно теперь проводить вечера в одиночестве. Двери лифта разъезжаются с не слишком приятным металлическим звуком, и Баки осторожно выходит, ступает мягко. Не крадется, нет. Хотя, кого ты пытаешься обмануть, Зимний? Именно, что крадется, как хищник на мягких лапах, окидывает помещение взглядом. От выработанного, вбитого в него рефлекса мгновенно оценивать обстановку, находя слепые зоны и точки, максимально подходящие для атаки, его самого передергивает. Он не хочет быть таким здесь, с Брюсом. Баки делает глубокий вдох, отгоняя мелькнувшую тревогу, и сосредотачивается на фигуре сидящего на диване Беннера. Задумавшегося и не заметившего его. Пусть тот и сидит спиной, но Баки мгновенно мысленно представляет его лицо. Он знает его привычку нервно прикусывать губы изнутри, похлопывая по ним кончиками пальцев. Он знает его мимику, как тот наклоняет голову вправо, погружаясь в размышления. Как потирает переносицу пальцами, каким жестом снимает очки. Как меняется тембр его голоса в зависимости от темы беседы, личности собеседника и желания или нежелания говорить — все эти детали, штрихи, нюансы, то, что можно узнать, только находясь рядом, Баки методично запоминает и хранит как маленькие драгоценности. Наблюдая и запоминая не потому, что надо, а потому, что это дает ему хотя бы иллюзию чувства нормальности. Той самой нормальности, которая закончилась для него в 45-ом году в Европе. Баки замирает ненадолго, даже дыхание задерживает, и неслышно подходит к дивану. Металлической рукой не двигает — Брюс услышит бионику. Присаживается на корточки позади, втягивает знакомый запах — лаборатория, мускус, кедр и неожиданно мята. От удовольствия он даже глаза прикрывает. Брюс проводит левой рукой по волосам, потирает загривок, разминая затекшие наверняка мышцы и одновременно отпивая из чашки в правой руке. А Баки залипает взглядом на часах на его запястье. Наклоняется чуть вперед и дует легонько на кожу сразу под линией роста волос, давя желание прижаться губами, поцеловать. От чашки в руке поднимаются витки ароматного пара. Взгляд Брюса цепляется за них, сам он как будто подвисает, не хуже не-старковских компьютеров. Усталость потихоньку берет свое. Еще бы, не спать нормально уже... Долго, в общем. Причем по какой-то совершенно глупой причине — неуютно. Когда это были бенгальские трущобы, тогда да, действительно было неуютно. Почему сейчас здесь такое ощущение не загадка, но думать ему об этом не хочется. Иначе он рискует погрязнуть в самокопании, а это чревато неверными умозаключениями, базирующимися на эмоциональных суждениях. Брюс вздыхает и ежится от сквозняка. Откуда уж взялся еще, в Башне-то? Он зябко поводит плечами и вжимается в спинку дивана. — ПЯТНИЦА, сделаешь чуть теплее? — Пожалуйста, доктор Беннер. Кондиционеры гудят почти незаметно, но ровно, шум создает приятный фон, и Брюс отставляет чай на столик, сползает немного ниже. Баки улыбается, почти утыкаясь носом в макушку устроившегося поудобнее Брюса, и прикрывает глаза. Есть, конечно, вероятность, что когда он выдаст свое присутствие, то вместо улыбки ему прилетит зеленого блеска в карих глазах. Но быть вот так рядом, видеть Брюса в расслабленном состоянии, не подозревающего о том, что за ним наблюдают… В этом есть что-то настолько развратно-порочное, что Баки удивляется сам себе, чувствуя, как теплеет в паху. В этот вечер он не особо рассчитывает на бурный секс, или на нежный секс, или вообще на секс. Ему хочется просто чувствовать тепло от прижавшегося к нему тела, слышать размеренное дыхание. Чувствовать себя частью пары. Брюс вздыхает, возится. Баки не видит, но понимает, что тот устало проводит рукой по лицу. И неуместное, неприличное возбуждение только возрастает. Мягкий, какой-то домашний весь, уютный. Баки и подглядывает, и не подглядывает одновременно. С одной стороны, до отъезда он практически поселился на этаже Беннера. Что мгновенно стало известно всем в Башне, и, по негласному соглашению, всеми же вроде как игнорируется. Хотя Баки и подозревает, что на них делают ставки. На то, что стало причиной их сближения. На то, как долго это продлится. И есть ли там вообще чему длиться. Он не обсуждает это ни с кем. Он не хочет это обсуждать, они даже с Брюсом умудряются как-то обходить эту тему. С другой, кому, как не Баки, знать, насколько болезненно может восприниматься подобное вторжение в личное пространство. Тем более, Брюсом. Тем более, от того, кому он доверяет. Потому Баки чуть смещается влево и шепчет, наклонившись еще ближе: — Док… Второе колебание воздуха, теперь уже теплого, списать на сквозняк не получается. Брюс вздрагивает от шепота в ухо и оборачивается назад всем корпусом. — Джим... Брюс смотрит на него неуловимо растерянно, будто никак не ожидал увидеть Баки здесь. Непонятно только, почему не ожидал. Хотя сам же — ждал, все это время ждал подсознательно. Старался отвлечь себя кучей важных и неважных дел, порой настолько надуманных, что ПЯТНИЦА уточняла, правильно ли интерпретировала запрос. И теперь Баки — вот он, перед ним, сидит, смотрит немного исподлобья. Под глазами у него залегли тени, в уголках — морщинки. Смотрит, как будто не знает, чего от Брюса ожидать, и насколько это будет... Нет. Просто смотрит. Без тревоги. Только лишь с приязнью и терпением. — Джим, — Брюс перекидывает руку через спинку дивана, чтобы тыльной стороной ладони погладить щеку Баки, небритую и шершавую. Спешил? — Я рад, что ты вернулся, — «ко мне» повисает в воздухе, застывая на скованной и нерешительной улыбке Брюса. Баки на мгновение прикрывает глаза в ответ на ласку, подается к руке, неосознанно пытаясь продлить ее. Тлеющее все время его отсутствия внутри томительное ожидание тает, уходит в небытие, оставляя после себя покой и умиротворение. Баки опускает колени на пол, встает на них и обхватывает лицо Брюса ладонями, прижимается губами в почти невинном поцелуе. Шепчет прямо в губы: — Я тоже. И нужно, наверное, встать, сесть к нему, но никто и ничто сейчас не заставит его разорвать зрительный контакт. Баки приваливается к спинке, устраиваясь на одной ноге и согнув вторую. Склоняет голову на мягкий подголовник и молча разглядывает лицо Брюса. Ему хочется сказать, что он скучал, что на седьмой или на восьмой день едва не позвал его по имени спросонья, почувствовав запах принесенного Стивом кофе. Что в один из дней не мог оторвать взгляд от случайного прохожего, прошагав за ним почти три квартала, потому что выглядывающая из-под пиджака рубашка на нем была того же светло-лилового оттенка, что и у Брюса. Он даже со спины не был похож, походка другая, выше ростом и волосы другого цвета, длиннее. Но Баки просто смотрел, не думая ни о чем конкретном. В тот же день он купил брелок. И время от времени, запуская руку в карман, поглаживал нагревшийся пластик. — Скучал по мне? — опять шепчет Баки, чтобы не спугнуть, не сбить момент такой щемящей интимности. И сжимает живую руку на пальцах Брюса, поглаживая большим пальцем костяшки. Брюс все еще чувствует поцелуй на губах, рука в ладони и глаза в глаза. Как тогда почти, когда он приходил в себя после трансформации. Баки появился в комнате — и снова стал той точкой, вокруг которой формируется мироздание для Брюса. Аттрактор. Все объекты стремятся к нему. И взгляд не отвести. — Скучал, — честность — лучшее, что Брюс может дать Баки. Хорошо бы, если не единственное. Их неопределенность все еще длится, даже после такого достаточно длительного перерыва. То, что они вместе, радует. Но кажется каким-то зыбким. Они не спрашивают друг друга. Сами еще не разобрались, хотя бы в себе. Но вместе — хорошо. Пока этого вроде бы достаточно. Брюс несколько обескуражен. Тем, что Баки вернулся к нему. Тем, что сам ждал его, пусть и не вполне осознавая это. Возможно, сейчас как раз время спросить? Брюс боится — всегда чего-то боится — нарушить хрупкое нечто, что уже есть между ними. Ему не хочется это терять. Тогда, когда он уже понял, насколько их «взаимодействие» отличается от привычного ему уклада жизни. — Без тебя не так. ПЯТНИЦА подтвердит, — Брюс перевернутым отражением прижимается щекой к спинке дивана. Между ними — сантиметров тридцать. Тишины. Теплого дыхания. Умиротворения. — Мне нравится, когда ты со мной. Я хочу, чтобы ты возвращался ко мне. Брюс сам ошеломлен своими словами. Но — другого пути уже нет — говорит, говорит еще, сбиваясь немного и глядя каким-то отчаянным взглядом. — Хочу быть с тобой. Чтобы вместе, — он облизывает пересохшие губы и неосознанно стискивает ладонь Баки. — А ты... Хочешь? Брюсово «вместе» растекается по венам Баки, наполняет теплом. «Вместе» звенит в ушах, стучит в пульсе, загорается огнем в паху. Баки не выдерживает, подается вперед, целует коротко, прихватывая нижнюю губу и быстро проводя по ней языком. Откидывается обратно, все так же не отпуская его руку. И тонет в ощущении доверия, захватывающего его всего. Ему хочется обнять Брюса, поцеловать еще в уголок красивых, таких желанных губ, поймать выдох кожей. Время замедляет свой бег, важно сейчас только то, что происходит между ними. Пока слова ответа на заданный вопрос неторопливо ворочаются в его голове, складываясь в предложения, он притягивает руку Брюса ближе, к самым губам, согревая ее дыханием. Прикусывает подушечку на среднем пальце, слегка, больше обозначая намерение, чем кусая на самом деле. Пахнет мятой и тем самым запахом самого Брюса, от которого Баки ведет неудержимо. У него кружится голова от того, насколько хорошо ему сейчас. Смотреть в глаза, слушать его, говорить с ним. — Хочу, — голос садится, сипит, словно у простуженного. — Хочу, Брюс. И возвращаться к тебе хочу. И быть хочу. Ты даже не представляешь, как сильно, — Баки прижимается губами к его пальцам и думает, что в том, как они сидят вот так, разделенные спинкой дивана, они уже вместе. — Мы же одного хотим? — он знает ответ на этот вопрос. Видит его в глазах Брюса, смотрящего на него так открыто, что хочется прижаться к нему и не отпускать ни за что. Брюс улыбается беспомощно от такой нежности Баки и высвобождает руку, осторожно гладит кончиками пальцев по губам, скулам. Глаза у Баки покрасневшие не то от недосыпа, не то от порохового дыма. В уголках — мелкие морщинки. Сыворотка не избавляет от усталости. От человечности — в любом понимании этого слова. Брюс касается едва-едва век, щекотно от ресниц. Сдвигает волосы со лба, ведет по краю уха и, придерживая лицо ладонью, придвигается и целует. «Ты здесь». Он долго не шевелится даже, потом отодвигается. Отодвинуться бы еще подальше, хоть немного восстановить личные границы, поднять щиты от себя и от других. Но — нельзя. Отдалишься — и некуда будет возвращаться. Поэтому он перекатывается головой по спинке и смотрит в потолок. — Одного. Я уверен, — Брюс зажмуривается, контролирует дыхание и чувствует под ладонью пульс на шее Баки. Вздыхает глубоко и снова поворачивается. — Ты только говори мне, ладно? Я не слишком хорошо понимаю людей. — Скажу, — шепчет Баки и одним движением меняет положение, вставая на колени позади и прижимаясь губами к открытой шее. Целует медленно, прикусывает слегка кожу. — Хотя я и сам не то чтобы силен в этом. Брюс закидывает руку назад, кладет ладонь на его макушку и поглаживает, перебирает его волосы. Баки только мурлычет коротко от удовольствия. — В душ? — то ли спрашивает, то ли задает вектор движения Брюс. — Да. Баки отрывается, пока может, подхватывает рюкзак и уходит в спальню. Там он выскальзывает из одежды, отпинывает рюкзак в угол — он разберет его позже, и направляется в ванную. Когда он возвращается в гостиную, его уже ждет приготовленный Брюсом сэндвич и стакан молока. И сам Брюс. — Как все прошло? — спрашивает он, глядя, как Баки жадно ест. — Как всегда, если в деле Стив, — ухмыляется Баки. — Без сучка, без задоринки. Он и не думал, что настолько голоден. Или это из-за ощущения дома, которое охватывает его, стоит ему вернуться. Баки уносит тарелку, стакан, заодно захватывает и пустую чашку из-под чая. Вернувшись и встав позади, он накрывает руками руки Брюса, гладит ладонями, поднимаясь выше, по предплечьям, разминает плечи. Мокро лижет за ухом, втягивая запах, которого не хватало, и чувствуя, как возбуждение накрывает мягкой, теплой волной. Металлическими пальцами он очерчивает линию челюсти, едва касаясь, целует в скулу, а живой рукой расстегивает первую пуговицу на рубашке Брюса, вторую. Разводит ворот шире, пробегается кончиками пальцев по открывающейся груди и запускает руку под рубашку. Задевает сосок, ощущая, как он собирается в тугой комок под пальцами. В памяти мелькает какое-то почти забытое воспоминание из другой, довоенной жизни. Мелькает и пропадает — в той довоенной жизни мужчин он так не касался. Да и в послевоенной тоже. Брюс выдыхает со стоном, и Баки с трудом отрывается от него, встает на ноги, упирается бионической рукой в подголовник и ловким, хищным движением перетекает-перескакивает через спинку дивана, мешающую добраться до Брюса. Оказавшись перед ним, он разводит его ноги, опять вставая на колени, но на этот раз уже с другой стороны. Оглаживает бедра, смотрит в глаза. И понимает, что тот чувствовал, когда Баки отдался ему первый раз. Брюс открыт перед ним настолько, что это ощущение чужой открытости сродни тому, чтобы держать в руках живое сердце. Мягкое, беззащитное, трепещущее. И одновременно сильное, прекрасное, дарящее жизнь не только владельцу, но и тому, кому вручено. Баки наклоняется ближе, утыкаясь лицом Брюсу в живот, дыша жарко. Чтобы показать, что понял, что оценил степень доверия, открытости, готовности отдать и взять. Он трется носом, закрывая глаза и думая, что мог бы так и всю ночь простоять. Только бы рядом, только бы чувствовать, как учащается его дыхание, слышать, как бьется сердце. Замирать от разливающегося по телу желания и все сильнее захватывающей нежности. Наконец Баки поднимает голову и, все так же ловя взгляд Брюса, расстегивает оставшиеся пуговицы, вытягивает полы рубашки из брюк и распахивает их в стороны. Проводит ладонями по плечам, раздевая и помогая освободить запястья от манжет. Когда мешающая ткань соскальзывает за спину Брюса, Баки встает, обхватывает его бионической рукой за шею, заставляя запрокинуть голову. Живой прикасается к щеке. Целует нежно, сладко, толкаясь языком глубоко. Руки Брюса оказываются у него на поясе, поглаживая косые мышцы живота. И Баки понимает, что терпеть сил больше нет — от того, как он возбужден, впору стонать в голос, притираясь пахом к… да хоть к чему-нибудь. — Пойдем в постель? — спрашивает он в поцелуй, не в силах оторваться, отодвинуться, отпустить. У Брюса ломит шею, слишком долго он сидел неудобно. Но когда Баки такой, пристального внимания обращать на мелочи не получается. Баки — такой… Соскучившийся. Ласковый и порывистый одновременно. Пальцы у него подрагивают, когда он оглаживает его живот, дергает за волосы небольно, нетерпеливо. Странно, бионический протез, а все равно дрожит. Психосоматика, не иначе, успевает подумать Брюс. Хорошо, что телевизор работает, бормочет какой-то фильм. Не то комедия, не то трагедия. Но заглушает все на отлично. Потому что звуки от их поцелуя, должно быть, совсем уж красноречивые. Брюс ловит язык Баки губами, посасывает и лижет сам. Не оторваться. Вроде началось все не так давно, а уже прикипел напрочь. — Веди, — Брюс усмехается едва заметно, трется губами о губы Баки. Тот закаменевший и податливый одновременно. Удерживает себя от резких движений, спина напряжена, дышит тяжело. И легонько толкается вперед, когда Брюс кладет ладонь на выпирающий под пижамными брюками член. — Веди. В этом — больше смысла, чем когда-либо еще. Готов идти. Готов следовать за тобой. Готов доверять тебе. Брюс расставляет ноги пошире, упирается. Хватается руками за плечи Баки, почти повисая на нем, и встает. И сейчас отчего-то как никогда ощущается их разница в росте, которая раньше как-то не бросалась в глаза. Брюс держится за Баки крепко, прижимается плотно. Так, что грудь к груди. И слышно, как часы на руке тикают. И стукаются о металл протеза. От хриплого, игривого Брюсова «веди» Баки срывает с резьбы. Он вздыхает-стонет прямо ему в рот, обхватывает бионической рукой за пояс и поднимает, так, чтобы тот обхватил его ногами, и плюет на нежность. Тяжело и невесомо. Тяжелое, налитое тоской по нему тело. И невесомое, желанное, горячее, зовущее к себе. Он впивается поцелуем в губы Брюса со всей страстью, которую давил в себе с того момента, как вышел из лифта. Обхватывая еще и живой рукой для надежности. У него больше нет выдержки, нет сомнений. Только желание. — Скучал… Так скучал, — слова рвутся из горла сами по себе, не остановить, не поймать. Баки шепчет в шею, в губы, сходит с ума от желания обладать. Он вдруг чувствует себя драконом, который тащит невесту в пещеру. На пару секунд, не больше. Но его «невеста» сама разорвет быстрее любого дракона. Кого угодно. Кроме него. Это «кроме» заводит так, что Баки кричать готов от восторга. Но рот занят. Руки заняты. И Зимнего нет. Который, может, и смог бы притормозить обоих. Но остался только сошедший с ума от вожделения, влюбленный Барнс. Который быстрыми шагами несется в спальню. Где кричал, извивался, просил еще, и еще, и еще. Сегодня не его очередь. Сегодня он — тот, кто берет то, что отдают ему без остатка. Внутри у него все кипит от жгучего «Мой. Не отдам…». И ему только что не стонать хочется. От того, как ему доверяют, как отдают себя — только бери, люби, как сможешь. У кровати Баки разворачивается и падает на спину. Его красивое, мужское счастье, оборачивающееся временами зеленым монстром, которого не одолеть никому, только вздыхает довольно. И садится верхом, смотрит в глаза, целует так, что душу за него продать — и все мало будет. Баки проводит ладонями по бокам Брюса, расстегивает пуговицу на его брюках, молнию. Запускает руку внутрь, выворачивая запястье до ломоты, чувствуя, как у Брюса стоит — белье намокло уже от смазки. Баки рычит и переворачивает их обоих, укладываясь сверху, притираясь пахом. Он опирается на бионическую руку, заводя ее за плечо Брюса, фиксируя его голову ладонью. Чтобы целовать было удобнее. Целовать, прикусывать, дышать и ловить его дыхание губами. В голове проносится мысль, что нужно бережнее, нежнее. Что Брюс не такого от него ждет. Но контролировать себя у него нет сил. Баки наклоняется ближе, проводит носом по шее, прижимается губами, еще не целуя, но словно обещая. Оглаживает живой рукой плечо, спускаясь ладонью на грудь. Широко, чувствуя, как горяча его кожа, как подрагивает грудь в дыхании. Сбитом. Сорванном. От желания или от неожиданности? Знакомый запах кружит голову, внутри щемит и сладко, и больно. Баки кончиками пальцев проводит по дорожке волос, убегающей под пояс уже расстегнутых брюк. Прихватывает губами сосок, дразнит кончиком языка. Поглаживает живот нежно — ему вообще хочется быть нежным, но может он сейчас только вот так. Едва не срываясь в морок. Он готов сорваться, готов взять. Но осталось одно. То, без чего дальше никак, как бы ни хотелось, как бы ни выламывало в позвоночнике от желания. Согласие. — Хочу, Брюс, — кое-как выдавливает из себя Баки срывающимся голосом. — Пожалуйста… В тебя хочу, — говорит он и одновременно толкается ему в пах стоящим каменно членом. В доказательство. В предупреждение. Раз уж сегодня такая ночь, когда они откровенны друг с другом как никогда. У Брюса еще шумит в голове и от резкого перемещения, и от поцелуев, и от падения на кровать. И от всего Баки вообще. Жадного и страстного. Живого. Такого, каким он никогда не бывает теперь на людях. Брюс видел, Брюс смотрел старые пленки, где у Баки в глазах не было той пустоты, которая иногда возвращается, когда он остается в одиночестве и застывает изваянием. Не закрываясь от мира, скорее, впуская весь мир и не оставляя ничего от себя самого. Это жутко. Страшно. Поэтому теперь Брюс смеется счастливо, когда Баки опрокидывает его на спину, держит в руках и смотрит горящими глазами. Баки сейчас как в лихорадке, целует-гладит-кусает. Не может по-другому. И это лучше всего. В душе у Брюса как будто разливается тепло и спокойствие. Нет, тело пылает, он до безумия хочет, но в душе — что все будет хорошо. Вместе же. Как иначе? — Сказал ведь, — Брюс обхватывает Баки, пригибает к себе, чтобы между ними — только футболка, да и ту бы давно уже снять, — веди. Делай, что хочешь, Джим. Брюс гладит его обеими ладонями по лопаткам, по шрамам и твердому металлу. Мои руки, твои плечи… Целует Баки долго, дышит в рот и говорит, задевая губами в еще одной ласке: — Только не сразу, к такому меня жизнь не готовила, — Брюс смеется опять, прижимается щекой к щеке Баки, трется легонько. — Подготовишь ты. Баки целует в ответ, мокро, глубоко, вылизывая языком его небо, прижимаясь всем телом. Не в благодарность. В постели что считать? Но показывая, что услышал, что будет осторожен. Его трясет крупно и от желания, и от волнения, и от того, как Брюс позволяет, обнимает доверчиво. Баки выныривает из поцелуя, хотя по ощущениям только тонет в нем глубже. Сейчас надо раздеться самому, дораздеть уже Брюса. И подготовить, да. На секунду его захлестывает паника — что делать, как делать, что сначала? От волнения у Баки пересыхает во рту и подрагивают пальцы. Он приподнимается, опираясь на бионическую руку, целует Брюса в шею, проводит живой рукой по его животу, спускаясь к бедру. И отрывается наконец, сползает ниже и встает у кровати в полный рост. Показывая себя и одновременно любуясь. Смотрит тяжело. Берется за ворот футболки у загривка и сдергивает ее с себя. Зная, как заводит Брюса этим, да и себя тоже. Несколько шагов вправо, и он кладет аккуратно сложенную футболку на кресло. Снимает штаны — и туда же, так же аккуратно. Его любовник аккуратист, поэтому Баки мгновенно приучил самого себя не оставлять вещи где попало. Ему хватило буквально одного раза, когда Брюс походя подхватил оставленную Баки футболку и отправил в корзину с бельем. Он тогда даже не понял, скорее всего, что сделал. Но Баки опалило таким стыдом, что больше он не позволяет себе подобного. Обнаженный он возвращается к постели и останавливается. От того, как смотрит Брюс, Баки хочется смеяться от счастья. Паника отступает — он все сделает как надо. Это нужно постараться не сделать, столько раз кончив под умелыми ласками Брюса. С ума он его, может, и не сведет, но… — Знаешь, о чем я думал, когда дрочил в командировке? — светским тоном интересуется Баки. Он и не глядя знает, что Беннер сейчас слегка поджал губы. Но ему так нравится поддразнивать его, что удержаться он не может. — Свободный вечер выпадал не часто. Но четыре недели, Брюс… О тебе. О том, как мы трахались последний раз. Говоря это, Баки наклоняется, снимая домашние туфли с ног Брюса, и относит их туда же, где уже стоят его кроссовки. И снова к постели — кладет руки на его живот, поглаживает игриво еще и еще. Ловит жаркий взгляд и стягивает с него брюки, проводя ладонями по бедрам. Встряхивает их, складывает по стрелкам и вешает на кресло. — Все вспоминал, как методично ты раздевался тогда. Брюс в ответ на его слова и манипуляции с одеждой не то стонет, не то ругается бессвязно. Не отводя взгляда от члена Баки, который стоит так, что головка мажет смазкой по прессу, когда он наклоняется. Баки только ухмыляется, замечая, куда смотрит Брюс. Это затягивание процесса, перед тем, как упасть в удовольствие, удовольствие само по себе. К тому же, пусть знает, каково это — изнывать от нетерпения: Баки в постели с ним иногда умолять готов. И Брюс, похоже, понимает его мелкое хулиганство. Потому что приподнимается на локтях, недвусмысленно облизываясь, когда Баки подходит ближе. — У меня от желания секса зубы сводило. Ему на мгновение кажется, что он ребенок, получивший лучший, самый желанный подарок на Рождество. Но очень недетский подарок, проносится в голове. Баки наклоняется, зарывается носом в волоски чуть выше паха, целуя низ живота Брюса. Руками цепляется за резинку его белья, стягивает до середины бедер, пока сам себе не мешает снять окончательно. Еще медленнее отрывается, выпрямляется, впиваясь взглядом в глаза Брюса. Темные, почти черные от затопившего радужку зрачка. Под обжигающим взглядом он снимает с Брюса носки и закидывает снятое в бельевую корзину. — А ты как будто и не видел, — Баки улыбается широко, возвращаясь и окидывая взглядом лежащего на постели Брюса. Его переполняет ощущение удавшейся шалости, пьяняще растекающееся по телу вместе со страстью. Это было прекрасно выдержанное представление. Исполненное с достоинством и бешеным стояком, думает Баки. Подойдя к постели — на самом деле, его уже потряхивает основательно от желания накрыть собой, зацеловать-заласкать — он достает флакон смазки из прикроватной тумбочки, бросает на кровать и садится между ногами Брюса. Склоняется над пахом, касается его члена живой рукой, смыкает пальцы кольцом, придерживая и глядя в глаза. И, наклонившись, вбирает уже истекающую предъэякулятом головку в рот. Мысленно отвешивая себе пинка за то, что не побрился, пока был в душе. Но кто ж знал, что все будет так. Тело Брюса буквально растекается по постели от противоположных ощущений. С одной стороны, накопившаяся усталость не особо позволяет в полной мере реагировать на действия Баки. Это даже хорошо, учитывая, как он сначала эффектно раздевался и как теперь сосет. Так, что мышцы живота деревенеют от желания толкнуться вверх, сильнее и глубже. С другой стороны, как раз это желание и плавит его, наполняет приятным томлением. Как будто в груди печет и медленно расходится по венам. Думать — сложно, говорить — еще сложнее. — Замечал. Конечно, замечал, — Брюс вздыхает негромко, часто, каждый раз когда Баки насаживается ртом глубже обычных движений. — Но, видишь ли, у меня было слишком много практики в ожидании и терпении. В комнате не жарко, но затылок мокрый от пота. Брюс ерошит волосы, прикрывает глаза и чуть выгибается от ласк Баки. Съезжает ниже по постели, ближе к его теплу и нежности, и раздвигает шире ноги. — Хорошо так… — он не стонет, шепчет только. Между ними — невероятная близость сейчас. Единение. Делать можно, что хочется. Зная, что все равно понравится обоим. Потому что у обоих похожие границы допустимого. Немного страшно все испортить, но сейчас уже они вроде бы притерлись друг к другу достаточно, чтобы, если заденут, успеть схватить за руку. Не отпустить. Брюс ведет рукой по своей груди, теребит соски, покрасневшие и мокрые от слюны Баки. От своих пальцев ощущения далеко не те, но ему хватает. Тем более, что сейчас все в руках Баки. Фигурально и буквально. Шевелиться самому сейчас не хочется, хочется позволять Баки делать все, что угодно. Давать касаться, подставляться под ласку, под губы. И немножко хвастаться собой, хоть это уже, наверное, не так актуально — уже вместе, Баки уже его. Но нравиться Брюс все равно хочет. Поэтому гладит себя, сжимает ладонь на животе, давит там, где Баки целовал его, растирает слюну по коже. Ведет по своим бедрам, ненароком задевая плечи любовника. Укладывает ладонь на пах, под руку Баки, тоже обхватывает член, направляя. От бесстыдной откровенности Брюса Баки думает, что еще немного, и он не возьмет никого и ничего. Ему так хочется, всего — взять его, вбиваться в раскинувшееся под ним тело, целовать жадно, тиская руками бедра. От желания закипает кровь. Баки чувствует руку Брюса, чуть сжимает ее, заглатывая член глубже. Тут же отпускает, позволяя ему медленно, тягуче трахать себя в рот. И рад бы не отпускать, но если они хотят чего-то большего, чем минет, то Баки стоит начать уже делать хоть что-то. Он нашаривает лежащую рядом смазку. Скорее интуитивно, чем осознанно, Баки копирует действия Брюса. То, как он ласкал его — губами, языком, пальцами. Баки, наверное, никогда не сможет полностью абстрагироваться. Так, чтобы на краю сознания не маячила, следя, наблюдая, та часть его самого, которую он зовет Зимним. Сейчас это окупается — Баки четко представляет, что делать и как. Он сам был на месте Брюса, знает, как ощущаются первые, осторожные ласки по анусу. Как непривычно чувствовать проникновение, как выгибает дугой от растекающегося лавой удовольствия, когда пальцы осторожно касаются простаты. Он готовил себя для Брюса, в конце концов. И разницу между тем, когда сам и когда он, тоже знает. Баки выдавливает смазку на пальцы, растирая ее, чтобы согреть, и дотрагивается до плотно сомкнутых мыщц ануса Брюса. Переведя взгляд на него, он с похабным чмоканьем выпускает его член изо рта и немного отклоняется, чтобы видеть свои пальцы. Садится удобнее, разведя колени, гладит бионической рукой бедро Брюса, отводя дальше, и трет подушечками пальцев вход. Сначала нежно, размазывая лубрикант, но все настойчивее с каждым движением. Когда он наконец вставляет фалангу среднего пальца, Брюс выдыхает, а сам Баки только что не стонет. На секунду ему кажется, что ничего у них не выйдет — он не представляет, как сможет войти в него, настолько узко, горячо внутри. И как ему самому дотерпеть, продержаться достаточно. У Брюса если и был кто-то раньше, так, скорее всего, очень сильно раньше. И наверняка не так. Баки с удивлением думает, что эта мысль — о Брюсе с кем-то другим когда-то — вызывает в нем ревность. Стиснув зубы, Баки осторожно вводит палец полностью. Он понимает, что нужно наклониться и снова взять в рот. Но не может отвести взгляд от того, что делает. Он осторожно двигает пальцем вперед-назад, по кругу, видя, как поддаются мышцы. Баки вынимает палец, снова поглаживая анус подушечками, берет флакон со смазкой и добавляет еще. Растирает по ладони и легкими касаниями поглаживает анус и промежность целиком. Снова добавляет смазки, так, что в полумраке спальни вся кисть едва не блестит влажно. Дотрагивается до входа, чувствуя, как он расступается немного, мышцы расслабляются. Когда один палец входит свободно, Баки добавляет второй. Пальцы стискивает тут же, Брюс стонет чуть слышно, а сам он облизывается лихорадочно, наклоняется вперед и целует головку, обводит языком. Отвлекая, оттягивая внимание, все еще боясь, что сделает больно. Баки, собственно, уверен, что сделает, так или иначе. Но ему остро хочется свести весь дискомфорт для Брюса к минимуму. Тот расслабляется практически сразу, запуская свободную руку в волосы Баки, чуть направляя, намекая, чтобы взял глубже. Баки послушно насаживается ртом на его член. И растягивает, гладит, ласкает изнутри, чувствуя под подушечкой среднего пальца уплотнение. От движения по которому Брюс стонет уже в голос, напрягает бедра. И Баки выдохнул бы, если б мог. Нашел… Его ведет все сильнее, от ощущения того, как уже почти свободно движутся пальцы, как горячо. И еще немного подождать, дотерпеть, подготовить, и можно будет самому. Но выдержки не хватает. Баки выпускает член изо рта, проводит языком широко, мокро, от основания к головке, и утыкается в живот Брюса лбом, разводя пальцы ножницами. Зажмурившись, он стискивает его бедро бионической рукой, даже не думая, как Брюсу будет от такой хватки. Дышит загнанно, уговаривая, приказывая себе потерпеть еще. Баки — такой ласковый, бережный, терпеливый. Иногда даже там, где терпеть не нужно, думает Брюс. По крайней мере, точно не сейчас, когда он уже растянут более чем достаточно. Так, что и сам слышит, с каким непотребным хлюпаньем раздвигаются стенки его заднего прохода от каждого движения пальцев. Сам подается под ласкающую руку, когда Баки отстраняется. Голова у Баки тяжелая, приятно ложится на живот. Сказать бы, что уютно, но только не тогда, когда мышцы у него подрагивают от сдерживаемого желания навалиться сверху и присвоить, наконец, себе все предложенное, пометить собой и оттрахать до звездочек перед глазами. У Брюса живот ходуном ходит от сбивающегося дыхания и того, как член трется о грудь Баки. И когда от очередного неловкого движения их двоих головка ощутимо проезжается по колючему подбородку Баки, ждать становится совершенно невозможно. Брюс цепляется за волосы Баки, тянет его на себя, целует глубоко. Пятками толкает, понукает уже сделать, что хочется до одурения обоим. Чтобы вошел уже, хоть как, хоть больно. — Давай уже, ну! — Брюс сдавливает коленями бока Баки и нетерпеливо ерзает под ним. — Не стеклянный же. Я соскучился. Я хочу тебя, Джим. Под Баки тесно и немного тяжело, хорошо до невозможного, трудно только руками шевелить после того, что тот делал пальцами и ртом. Брюсу только и удается, что протиснуть руку между ними и, обхватив член Баки ладонью, огладить, сжать и направить ближе к себе. В себя. Баки теряется на мгновение, но желание захлестывает, рука Брюса обжигает, член уже ломит от возбуждения. Они сплелись так тесно, что кажется вот-вот станут уже одним целым. Хотя в каком-то смысле так и есть. Пахнет потом — оба мокрые, и тем запахом секса, который Баки почувствовал впервые в этой спальне сколько-то там времени назад. Несколько месяцев, на самом деле. Но как будто вечность. Кровь стучит в висках так, что Баки едва понимает, что сказал Брюс. Больше догадывается по тому, как нетерпеливо тот подгоняет. — Сейчас, погоди, — голос срывается в не то хрип, не то шепот, но Баки еще успевает нашарить смазку рядом. Он судорожно пытается открыть флакон, выскальзывающий из пальцев, но не получается ни черта. Тогда Баки просто сжимает посильнее дозатор в кулаке, и пластик с тонким треском ломается, впиваясь острым краем в ладонь. — Сейчас, — шепчет он в губы, целуя и чувствуя, что рука полна смазки. Ему еще хватает ясности сознания, чтобы парой движений распределить с трудом добытую смазку по члену и приставить головку ко входу Брюса. Чтобы поймать его взгляд и, выдохнув ему в рот, толкнуться бедрами вперед. После чего он может только упасть в ощущения, сгорая от удовольствия. Баки застывает на секунду, давая привыкнуть к себе, — он даже не вошел до конца, осторожничая то ли на инстинкте, то ли потому, что иначе не может. Он почти прикасается губами к губам Брюса, не целуя, только чувствуя обжигающе горячее дыхание. Смотрит в глаза и тонет, тонет в них окончательно. И срывается в морок, входя до конца, цепляясь бионической рукой за плечо Брюса, чтобы тот не вывернулся, подхватывая живой рукой за бедро, заводя себе на талию. Вместе с острым, сводящим с ума удовольствием к нему приходит какое-то собственническое чувство. Он не может уже остановиться и не остановится ни за что. Но внутри уверенность, что его примут, уже приняли, и будут принимать. Баки крепче сжимает металлические пальцы на плече Брюса, с ювелирной точностью отмеряя силу — синяков не останется. Сжимает бедро живыми — от них останутся точно — и прижимает сильнее. Почти выходит из него. И толкается обратно медленно, следя за Брюсом, за тем, как тот шире открывает рот, выдыхая. Как стискивает пальцы у Баки на спине. Баки ждет, того отклика, который, он точно знает, должен быть. С каждой фрикцией он чуть меняет угол, ищет нужный. Брюс никогда бы подумал, что от йоги и всех бесчисленных тренировок выдержки, медитаций будет толк в постели. Вдох на две секунды, выдох на четыре. Пауза. Вдох. На две — и выдох на шесть. Организм привычно расслабляется, расплывается буквально, мышцы раздвигаются достаточно легко, чтобы Баки толкался вперед, не причиняя серьезной боли. Быть под Баки жарко, нестерпимо просто. Еще жарче, когда головка члена проходится по простате, скользко и давяще. Так, что все тело будто коротит, и больших усилий стоит не сжаться судорожно, только рука Баки на плече и удерживает от этого. Дышать почти нечем. Брюс выворачивает голову набок, глотнуть воздуха, хоть немного. Свежего. И чуть-чуть металлического — отголосок запаха от бионики совсем рядом. Брюс дышит жадно, чуть приходит в себя от незнакомых раньше ощущений. Вздох — и улыбается краешком губ. И лижет, прослеживает кончиком языка сочленения руки. Пластины чуть горчат, только это лишь добавляет остроты. Брюс прикусывает большой палец Баки, скрежещет зубами о металл и толкается бедрами вверх, заставляя Баки подняться нормально, встать на колени и подхватить его под зад. Правда, дышать так ничуть не легче. Он по-идиотски распялен, выглядит глупо и, на его взгляд, совершенно не сексуально. Хотя одни эти слова и так не особо вяжутся с его образом и привычной манерой поведения. Какая уж тут сексуальность. Хотя Баки вроде бы нравится. Несмотря на нелепость позы. Брюс сдавленно смеется, охает, когда Баки поддергивает его выше под коленом. Ему не особенно удобно висеть так: только плечами касаясь постели, ногами повиснув на руках Баки, задницей — на его же члене. Только вот то, как Баки закрывает глаза, зажмуривается, толкаясь в него... Это, пожалуй, искупает все неудобства положения. Можно и потерпеть акробатику. Подушка жестким уголком тычется в шею, Брюс выдергивает ее и откидывает подальше, чтобы запрокинуть голову и расслабиться окончательно. Отдаваться на волю Баки, который дышит сорвано, пытается толкаться глубже, не выходя почти, прижимает ближе и сильнее. Поэтому Брюс обмякает в его захвате, позволяя себе принимать ласку и страсть. Не заботиться самому. Чувствовать лишь, как тело разогревается сильнее, но не до боли, как при облучении. Приятно и хорошо. С Баки ему вообще хорошо. Разве что... Да, дотянувшись и сжав его колени — еще лучше. Как будто держаться за него — все равно что окончательно отдавать права на себя. Совершенно открытый, раскинувшийся, Брюс красив настолько, что это неожиданно помогает Баки не кончить в ту же секунду, когда тот улыбается ему пьяно, выламываясь в какой-то немыслимой позе. Баки любуется им, постанывая сквозь зубы каждый раз, когда входит в него. Когда Брюс сжимает его коленями сильнее от каждого толчка. Одновременно он чувствует, как вместе с огнем наслаждения откуда-то изнутри поднимается темная волна острого желания обладать. Во всех смыслах, не только так, как он обладает им прямо сейчас. Совершенно иррационального, животного. Настолько необузданного, что даже Зимний внутри изумленно распахивает глаза. Это желание неотвратимо раскатывается по телу, заставляя крепче сжимать пальцы на ягодицах любовника. Баки уже не думает, что сделает больно. Он точно знает, что не сделает. По крайней мере, не настолько, чтобы это было неприемлемо. Баки смотрит на насаженного на его член, выгибающегося от удовольствия, облизывающегося провокационно, с блестящими глазами, без следа тревоги, напряженности и свойственной ему сдержанности Брюса. Насколько он не похож на себя обычного, на того, кто известен как доктор Беннер, просто поверить невозможно. И в то же время, никто больше, кроме самого Баки, не увидит его таким. В этого Беннера невозможно не влюбиться. Каждый толчок, каждый стон в ответ как подтверждение, что только его, что больше никто. Эту неожиданную ревность стоило бы тщательно проанализировать. Но Баки не может даже осознать ее — он просто чувствует овладевающее им безумие ревнивого собственника и принимает его, не задумываясь. Не прекращая двигать бедрами, он смотрит тяжело в глаза, проходится взглядом от влажных, приоткрытых губ и вниз, до подрагивающего живота и сочащегося смазкой члена. Ему хочется приласкать, провести сжатыми в кулак пальцами по стволу, огладить головку. Баки подтаскивает Брюса ближе к себе, заставляя согнуться почти пополам и пристраивая его ноги у себя на плечах. Опирается на руки по обе стороны от его головы и меняет темп и амплитуду движения. И начинает вбиваться сильнее, резче. Баки не может оторвать взгляд от широко раскрытых глаз Брюса. Темное, жгучее внутри скулит, рычит, скребет когтями. Требует свое. Баки переносит вес на живую руку, опираясь на нее, а бионической гладит Брюса по груди, выводя восьмерки, лаская соски. Поднимается ладонью выше, кладет ее на шею, не сжимая, только чувствуя, как судорожно двигается кадык под рукой. Толкается особенно сильно, отчего Брюс приоткрывает рот и сглатывает. Чуть гладит пальцами под челюстью. При этом он продолжает размеренно, с оттяжкой двигать бедрами, не просто трахая, но утверждая свое право. Входя так глубоко, насколько позволяет поза. Жмурясь от накатывающего блаженства. Наконец, Баки отпускает шею и касается губ Брюса указательным и средним пальцами. Очерчивает контур, поглаживает язык. Ему хочется впиться в него поцелуем, чтобы задыхался, чтобы целовал в ответ. В паху горит невыносимо, еще немного и кончит. Баки наклоняется, целует все-таки невесомо, выходит из него — член влажно шлепает о низ живота — привстает и не выдерживает, просит сорванным голосом: — Перевернись. Брюс чувствует, как в пояснице покалывает, словно он отлежал себе все, хотя уж это сделать с задранными ногами было сложно. Выгибает спину, когда Баки отстраняется, и слышит, как похрустывают позвонки. Он вздыхает пару раз, слизывает с губ легкий поцелуй. — Как скажешь. Брюс садится на постели перед Баки, окидывает его взглядом и улыбается. Баки прямой весь, застывший, следит только глазами за каждым движением Брюса и стискивает кулаки в попытке держаться. Стойкий. Но не настолько, чтобы не вздрогнуть, когда Брюс прямо так, сидя перед ним, наклоняется и целует напряженный пресс. Он глядит снизу вверх, сам же шалея от того, что делает, и откидывается назад, буквально падает спиной на кровать. Брюсу смешно от такой нелепой провокации, но остановиться невозможно. Так что он перекатывается на живот и утыкается лицом в постель, глуша неуместное фырканье. Только плечи подрагивают. И ужасно хочется сделать еще какую-нибудь предположительно соблазнительную глупость. — Джим. Иди ко мне. Не послушаться, не рвануть на зов невозможно. Баки прижимается к нему сверху, накрывая собой, укладываясь так, чтобы член лег ровно между ягодиц Брюса. Потирается слегка — ему хочется ощущать его всем телом. Он накрывает его руки, переплетая пальцы, дышит в загривок и давит, душит в себе возникшее желание вцепиться в него зубами и вломиться в него, пометить. Это темное, пугающее его самого, смывается тем, как доверчиво, без опаски прижимается к нему Брюс. Не ожидая подвоха, не боясь ни его самого, ни его страсти. И охватившее Баки безумие тает, словно копоть под свежим, летним дождем, оставляя после себя чистое, сверкающее, настоящее. Баки выдыхает Брюсу в шею, целует тут же нежно, с той самой нежностью, которая как верный спутник весь вечер маячит рядом. Он оглаживает бионической рукой распаленное, готовое к сексу тело, проходится ладонью по плечу, лопатке, по вздымающемуся от дыхания боку, к пояснице и ниже. Пусть он и не чувствует, как горяча кожа под металлом, как подрагивают мышцы в ответ на прикосновения. Но Баки кажется, что он знает, как чувствовал бы, если бы мог осязать бионической рукой как живой. Он осторожно спускается рукой ниже, на бедро, и чуть отводит ногу Брюса в сторону, помогая себе коленом. Целует лихорадочно в шею и сразу под ней. Касается металлическим пальцем ануса, не пытаясь проникнуть внутрь, только охолаживая слегка. Морок спал, и Баки мгновенно чувствует, как напрягается Брюс. Внутри сжимается больно. Но он и сам, наверное, отреагировал бы так же. — Ш-ш-ш, — шепчет он ему прямо в ухо, прикусывая мочку, — ш-ш-ш. Я не буду, не буду, — говорит еле слышно и проводит большим пальцем бионической руки по внутренней части ягодицы, где нежная, чувствительная кожа, влажная от смазки. Брюс вздрагивает опять в ответ, и Баки, приставив головку к его входу, толкается вперед осторожно. Сейчас все ощущается ярче, острее, полнее, что ли. Брюс расслабляется под ним, шире разводя ноги. А сам он стонет ему в спину, двигаясь медленно, попадая как нужно почти сразу. Баки знает, что дышать под ним тяжело, поэтому опирается на локти, стараясь не отрываться от Брюса, насколько это возможно, и начинает двигаться в нем. Целуя его шею, оставляет засосы и хрипло стонет каждый раз, когда Брюс сжимается внутри. Едва не кончая только от того, что представляет, как они выглядят со стороны. Лежать так, будучи придавленным натренированным и опасным телом, здорово будоражит нервы Брюсу. Настолько, что где-то в глубине разума он ощущает, как ворочается Халк. Который, впрочем, только что и ворочался, хмыкая от того, что творит со Слабаком Беннером Ветерок. Что Беннер окончательно становится безвольным и размякшим. Ну точно слабаком. Когда Баки сверху, прижимает собой и медленно втрахивает его в постель, Брюсу не слишком удается оставаться ясно мыслящим и раздумывать над играми своего подсознания. Под зажмуренными глазами расплываются разноцветные круги, почти такие же, как огненные — расплывающиеся внизу живота. Там больновато, член трется о кажущуюся сейчас грубой ткань. И тем приятнее отдаются по всему телу толчки Баки. Размеренные и сильные, они заставляют Брюса подаваться, подниматься навстречу. Брюс вскидывает бедра выше, не давая Баки выйти из него, только покачиваться вместе, сладко до дрожи и немеющих пальцев. Или они немеют от того, как Баки стискивает его ладони? Неважно. Он стонет глухо, протяжно, вжимаясь лицом в простыни и вытирая о них пот. Жарко. И хорошо. — Джим, — шепчет Брюс прямо в их сплетенные руки, — Джим... В паху у Баки и горит, и сводит, и разливается наслаждением. Он понимает, что держаться ему уже недолго — оргазм закручивается спиралью внутри, раскатываясь огнем по позвоночнику. А Брюс как чувствует, сжимает мышцы ануса, не отпускает от себя, держит так, что Баки уже ощущает, как напрягается все тело в предвкушении. Пот заливает глаза, стоит поднять голову, оторваться от Брюса, от его запаха, от того, как он ерзает под ним, стонет, как подается навстречу каждому толчку. В нем так тесно, так горячо, что хочется стонать блаженно от острого удовольствия. — Я здесь, здесь, — Баки не понимает, говорит ли это вслух или только думает, что говорит. — Чувствуешь? Здесь, — собственный шепот раздается набатом в ушах. Он успевает освободить живую руку, просунуть ее под живот Брюса, одновременно приподнимая его, чтобы удобнее было сомкнуть пальцы на его члене. Сжимая их так, что тот стонет в голос. Он целует его куда придется — дыхания не хватает, выдержки не хватает, хватает только сил, чтобы удержать себя на локте бионической руки и коленях, не наваливаясь совсем уж. Баки важно, чтобы Брюс кончил раньше него. Он не знает почему, но только эта мысль и не дает ему отпустить себя и раствориться в оргазме. — Давай, кончай, — невнятно произносит Баки, сжимая кулак вокруг его члена, лаская головку большим пальцем. На мгновение ему кажется, что он чувствует все то, что чувствует Брюс. Жар и тяжесть собственного тела, то, как он прижимается губами к его волосам, как пульсирует внутри его член, как он входит глубже, натягивая на себя. Какой тяжелый, мелькает в голове. И его снова уносит в нежность, в ласку, чтобы самим собой показать, выразить то, что он не может сказать. — Кончай, Брюс, — озвучивает он единственное, что имеет сейчас значение для него. От шепота Баки Брюса пробирает до костей, удовольствие разбегается ручейками по нервным окончаниям и простреливает насквозь, когда ладонь Баки плотно обхватывает его член. Зажатый со всех сторон, будто в тисках, Брюс едва может пошевелиться, только тереться о Баки, спиной о его грудь и живот, ногами о бедра и задом о пах. И от этого невозможного скольжения вкупе с тяжелым телом сверху Брюса скручивает всего в оргазме. Спину прошибает, выгибает так, что Брюс дергает ногами, чуть ли не падая под Баки бессильно. Под Баки, который стонет на нем едва слышно, упираясь горячим лбом куда-то между лопатками. Который любит его так осторожно. Который сжимает его руки в своих так крепко. В голове Брюса пусто, так же, как и в теле. Мыслей немного, и все они — скорее оплавившиеся ощущения. Только и чувствует, как Баки последними торопливыми толчками догоняет его. Живая ладонь у Баки липкая от горячего семени, под грудью чувствуется тяжелое дыхание, постепенно выравнивающееся. Баки стонет громко, едва не рыча. Ему так хорошо, что он, не думая, не отдавая себе отчет, прижимается еще крепче, едва не падая на распластанное под ним тело. Не оторваться от него. Брюс еще вздрагивает от прокатывающегося по телу оргазма, когда Баки захлестывает его собственным. Он дрожит, прижимая ладонь живой руки к животу любовника, чувствуя, как тот расслабляется под ним, поворачивая голову, чтобы вдохнуть глубже. Оргазм накрывает с головой, как лавина, так, что Баки замирает, вжимаясь пахом в ягодицы Брюса, который то ли в остатках оргазма, то ли специально сжимается весь, стонет, выдыхает довольно. Баки кончает долго, как будто за все то время, что провел вдали от него. Словно впрок. Тело не слушается, содрогаясь в удовольствии. Он только и успевает, что разжать пальцы бионической руки, которые все еще стискивают ладонь Брюса. Чтобы не сломать. Пару минут Баки приходит в себя, понимая, что навалился всем телом, не давая пошевелиться. Его взгляд фокусируется на капельках пота на шее Брюса. Не успев подумать, что делает, он слизывает их. И снова прикрывает глаза обессиленно. Ему нужно еще несколько мгновений, чтобы сдвинуться, сняться, дать дышать, лечь рядом, все так же прижимаясь ближе. Как будто боясь, что, когда пережитый оргазм схлынет окончательно, оставляя после себя блаженную негу, Брюс растает, пропадет, будто и не было его. Он ложится на бок рядом, крепко обнимая живой рукой, не замечая, что размазывает сперму по телу Брюса. Глаза не открыть — не то страшно, не то просто сил не хватает. Он закидывает ногу Брюсу на бедро и чувствует взгляд на себе. — Все хорошо? — спрашивает Баки, улыбаясь неуверенно. Ему важно это, знать, что он не сделал больно, когда забылся, позволил себе не думать, не контролировать себя. Он утыкается лицом в плечо лежащего на животе Брюса, вспомнив вдруг, что они почти так же лежали после спонтанного секса в одно из первых их совместных пробуждений. От того, как все возвращается, зацикливается, его пробивает в дрожь. Он наконец открывает глаза и попадает прямиком в пристальный, какой-то странный взгляд Брюса. Который смотрит так, как еще никогда не смотрел до этого. Баки прижимается губами к его плечу, поглаживая по боку измазанной в сперме рукой. Его еще потрясывает после оргазма. Но вся неуверенность пропадает, сменяясь желанием не вставать, остаться так до утра. Вдыхая тяжелый запах двух разгоряченных мужских тел и общего, разделенного на двоих удовольствия. — Да, — шепчет Брюс едва слышно. — Все отлично. Нужно будет повторить. Усталая, довольная улыбка трогает его губы, и Баки улыбается в ответ.