Сломленные

Главное не проспать будильник, однако именно это Игорь и сделал, поэтому пришлось идти к третьему уроку. Спизданет, что был у врача и все, делов-то. Быстро кинув в рюкзак тетрадку и какие-то учебники, Лавров поперся в школу. В коридоре его почти что остановила завуч, но выпускник быстро проскочил в класс, чтобы не доебывались. Конечно, не обошлось без этих восхищенных взглядов и возгласов, мол, какую же ты охуенную вписку устроил. Ему плевать, хотелось просто улечься на парту и заснуть нахуй, чтобы никто не трогал. О сраче дома совершенно не думалось, не говоря уж об уборке, а убирать, судя по всему, ему одному. Диану позвать нельзя, она вообще не должна знать об этой вписке, поэтому… Господи, как много он уже наврал своей девушке! И жить вместе не особо-то хотелось, и зависеть на постоянной основе от бабы не комильфо. А выбор-то в любом случае нужно делать, до лета уж точно, а то ещё обидится на него. А вообще, больше всего Лаврова сейчас волновал не срач или Диана, нет, его волновал десятиклассник. Как он чувствовал себя? Как дошёл до дома? Как, в конце концов, будет вести себя с ним? Мелкий вызывал такую бурю эмоций у Игоря, что переживания за подростка выходили на первый план, несмотря на творящийся вокруг пиздец. Стас был важен для него, и выпускник только сейчас это понял. Эти бледные руки, тёплый взгляд шоколадных глаз, мягкая улыбка, заразительный асфиксичный смех, тихие стоны, боль от недостатка внимания, но стойкая упёртость вперемешку с наивной детскостью — все сводило Игоря с ума, заставляя вспоминать их близость. Он ведь никогда не считал себя пидором, так почему же у него просыпались чувства к Конченкову? И почему уже мысли о девушке его не останавливают? Много вопросов, но мало ответов. Лавров хотел увидеть его хоть глазком, если не заговорить — Стас скорее всего будет сторониться его, глядя с непониманием, если не с ненавистью. Взяв из гардероба пуховик — уже не месяц октябрь, чтобы шляться по заснеженной Самаре в куртке, — он поспешил прошерстить весь первый этаж, однако мелкого не нашёл. Видимо, не судьба. Одевшись, Лавров вышел на улицу, выдыхая пар ртом. Пройдя несколько метров, выпускник увидел знакомую одежду — главарь и его шайка мутозили какого-то парнишку в закутке у школы. Причём язвительно так, плюясь ядом. Ускорившись, он подошёл к ним, задавая будничный вопрос — мало ли должников у главного:  — Ребят, кого пиздим? И взор натыкается на испуганный взгляд знакомых коньячных глаз.

***

Десятикласснику повезло, что родители не заперли дверь, а потому он смог прошмыгнуть в квартиру. Ночью ему не особенно было дело до того, где отчим с матерью, почему в квартире опять беспросветный срач, но он все же поднапрягся, отгоняя мысли и сны, чтобы найти свои ключи, забранные у него прежде "отцом". Они обнаружились в его куртке, что в свою очередь обнаружилась в углу на полу. Немного воодушевленный своей "победой", он запрятал ключи поглубже в рюкзак и попытался выспаться, но... Стас вновь спал тревожно. Совсем не выспался, убежал в школу без половины учебников и совсем без настроения что-либо делать. На кончиках пальцев до сих пор было ощущение чужой кожи и казалось, что губы все еще приятно терзают чужие губы. И все это только мешало, только сводило с ума, выводило из себя и, пожалуй, совершенно не давало сконцентрироваться. Конченков спал на уроках, чтобы не думать; даже в курилку не пошел, потому что боялся встретить там Игоря. На самом деле, он вечно торопливо перебегал из класса в класс и никуда не ходил, потому что везде чудился Лавров, что опять может сделать вид, будто ничего не было. Стас не был к такому готов, потому что пьяные поцелуи и пьяная почти ебля совсем не помогали разобраться в себе — только ухудшали все, еще больше накручивали Стаса. Сводили с ума. Уроки закончились; Конченков быстро накинул куртку и выскочил из школы — сейчас уже вообще почти никого не было, потому что Стас специально отсиделся, дабы не столкнуться с Игорем в раздевалке случайно. Никого не должно было быть ни в раздевалках, ни перед школой, но у самого крыльца школы его встретили парни из группировки Лаврова. Судя по тому, как резко схватили его за шею, как приложили еблом об колено, а затем за шкирку проволокли по асфальту к остальным — он что-то не то сделал или спизданул. Нет, Стас помнил, что посрался с одним из них, но он уже ни слова не помнил из того, что сказал, а теперь получал за забытые слова пиздюли. Их было пятеро вроде или шестеро, Конченков честно не считал, и «работали» они на славу. Стас бы ответил что-то, но он почти не спал два дня подряд, был с ебучего похмелья. Чужие ноги — ведь били по большей части ими — попадали по новым и старым синякам, отбивали органы, а Стас скулил сквозь зубы, закрывал голову руками и терпел. Нужно просто подождать, и они уйдут, как делают все «хулиганы», как делают всегда его родители.  — Ребят, кого пиздим? — у Стаса все внутри свернулось в комочек, и он сам тоже свернулся в комок, поскуливая от ударов по совсем уж сильно отбитой спине. Стас выглянул из-за собственных рук и только одним глазом встретился с удивленными глазами Лаврова. Тот весь скривился, нахмурился и словно рефлекторно сжал руки в кулаки. Конченков ожидал еще одного удара, но услышал только, как сматерился один из «обидчиков», сплевывая рядом со Стасовым лицом кровь.

***

Там был, блядь, Стас — его Стас, Конченков. Он был так разбит, что на нем почти не было живого места, как казалось тогда Лаврову. Десятиклассник так умоляюще смотрел на него, будто ожидал добивающий удар и просил о пощаде всем своим видом. Это что, тот ублюдок натворил?! Игорь ударил ему в рыло скорее по инерции, как только увидел кровь подростка у него на костяшках. Ударил сильно, со всего размаху - так, что тот сплевывал кровь.  — Ты охуел? — рявкнул главарь, останавливая выпускника своим взглядом. Лавров и не заметил своих сжатых кулаков, стиснутых в гневе зубов, не заметил нахмуренных бровей. Перед глазами все ещё мелькало лицо мелкого, однако на него Игорь больше не смотрел, словно пытаясь спиной закрыть его от своих «сотоварищей».  — Вы мутузите парня просто за то, что он из другой группировки? Мы уже и таким промышляем, а?! — выпускник повысил голос, приблизившись к главному, дырявя его своими холодными серыми глазами, полными злости.  — Он спизданул, что нам пора сваливать на покой, причем спизданул на твоей вписке. Как он вообще оказался вчера у тебя дома, я не ебу, но вот эта хуйня, — главарь показал пальцем на тяжело дышащего Стаса, — получит по заслугам, раз не может отвечать за свой базар.  — Поэтому одного пиздят шестеро?! — выпускник вцепился в куртку главного, чувствуя, как накаляется обстановка. Его больше разозлило то, что десятиклассника назвали «хуйней», если уж быть честным. Шестеро против одного — это уже перебор даже для их группировки. Трое стояли рядом, судя по всему новенькие, раз бездействовали, даже когда до их главаря доебывался их товарищ, простым языком — зассали. Слева от Игоря стояли парни, что дрались вместе с ним бок о бок с компанией Конченкова, и, к слову, они были готовы в любой момент сорваться и надавать пиздюлей самому Лаврову.  — А чего ты так печешься за этого пиздюка? Кому нужен этот бесхозный щенок? — выплюнул слова главарь, и одиннадцатиклассник не выдержал. Он ударил его головой, приложившись лбом ко лбу. Парень дезориентировался, завалившись назад, а Лавров успел добавить ещё, ударив ногой по коленям, сшибая главного с ног. Игоря сразу же подхватили бывшие товарищи, оттянув назад, но отпускать разъяренного выпускника не спешили. Главарь поднялся на ноги и встряхнул головой. С размаху он ударил Лаврову по лицу два раза, попав ему сначала в скулу, а после разбив бровь. Опав на снег, Игорь продолжал чувствовать, как его держат за руки, не давая упасть — парни схватили его крепко, не отпускали. А затем главарь пнул его поддых, выбивая из легких весь воздух. Руки исчезли, выпускник упал на снег, не осознавая, что по лбу стекала кровь, смешиваясь с выступившими от боли слезами. Черт, их слишком много, чтобы хорошенько въебать за униженного Стаса! Резко выдыхая воздух ртом, Игорь уловил краем уха слова главного:  — Глянь, как он за тебя печется. А ты этого не стоишь, знаешь? Я давно за тобой наблюдаю, мелкий, но чего-то спустя четыре месяца ты все тот же уебок, от которого у всех проблемы.

***

Игорь вступился за него, Игорь ударил за него своих товарищей, своего главаря. Его тут же «усмирили», и сам Лавров отхватил такой пизды, что Конченков еще сильнее сжался на снегу. Никто не должен заступаться за него, никто не должен получать удары из-за него, никто не должен, блядь, страдать из-за него, он же просто мелкий ублюдок.  — Глянь, как он за тебя печется. А ты этого не стоишь, знаешь? — Конченков был так расстроен, так зол, что хотел даже было промолчать, дать им уйти, а затем помочь Игорю, но… — Я давно за тобой наблюдаю, мелкий, — из его уст это звучало отвратительно, мерзко, до побелевших пальцев, сжавших немного окровавленный снег. -…но чего-то спустя четыре месяца ты все тот же уебок, от которого у всех проблемы. Конченков не выдержал. Возможно, из-за Игоря с рассеченной кожей, с кровью и потерянными друзьями, если они были таковыми для него, а может из-за того, что каждое слово этого ублюдка казалось ему правдой. Он поднялся с ебанного снега и пизданул уебку между мышц ногой с такой силой, с какой только мог. Главарь взвыл, ногу осушило, Стас понял это с первого взгляда, с того, как парень схватился за бедро, как поджал ногу и почти упал, если бы один из пацанов его не подхватил. Конченков улыбнулся разбитой и окровавленной улыбкой.  — Захлопнись, нахуй, — за слова и за действия он схлопотал по еблу — опять, только в этот раз ногой — упал в снег, сплевывая новую кровь. Стало еще больнее, он не жалел. Парни ушли, похоже, поняв, что, если еще пару раз пизданут Стаса, то тот совсем уж помрет. У десятиклассника замерзло все, все болело и казалось, что отовсюду на лице идет кровь. Игорь поднялся, немного качаясь, протянул ему, Стасу, руку. Конченков хотел бы засомневаться, хотел бы иметь возможность отказаться от протянутой ладони, уйти самому, но сердце защемило. И все мысли были обращены к улыбке Лаврова, к его большой ладони и к тому, сколько он для него, Стаса, сейчас сделал. Конченков уверенно взялся за протянутую руку. Игорь отдал ему свой пуховик, схватил за руку и потащил куда-то, Стас был уверен, что к себе домой. Конченкову не нравилось, что Лавров идет так легко одетым, Конченкову не нравилось, что Лавров за него заступился и сам поплатился; он не хотел опять быть в долгу, опять чувствовать себя виноватым во всем на свете. Да еще и те слова «главаря» врезались в память и теперь пилили парня изнутри, заставляя не поднимать глаз, сжимать большую ладонь и надеяться на то, что они совсем скоро придут, и Лавров не заболеет, не поплатится еще больше за то, что Конченков не мог держать свой язык за зубами. Когда показался дом Игоря, то Стас сам вырвался вперед, потащив Лаврова еще быстрее, потому что он чувствовал, как похолодели у парня пальцы и как покраснело лицо от холода, не считая крови, что была по нему и так размазана. Они почти вбежали в подъезд, Стас тут же стянул с себя пуховик, отдал его Игорю с грустной миной, вызвал лифт. Они молчали, неловко как-то и совсем зашуганно. Стас боялся сказать что-то «не то», чтобы не отвернуть Лаврова от себя, впрочем, казалось, что это вообще больше невозможно.  — Прости, что я лишнего спизданул. Я немного еблан, если честно.

***

Он должен подняться на ноги, должен въебать еще за те слова, должен въебать так, что они убегут в страхе. Однако, сил хватало только на рваное дыхание. Игорь взглянул на Конченкова бегло, надеясь, что он до сих пор в сознании. Надежды даже более чем оправдались: Стас въебал главарю так, что тот едва ли не упал вновь — опять подоспели «помощники» хуевы. У него была разбита губа, на щеках размазалась кровь, не говоря уж о порванной куртке. Бывшие товарищи вновь ебанули подростку и ушли, оставив их одних зализывать раны. Ничего, они ещё поплатятся, уж Лавров об этом, блядь, позаботится! Как только дыхание сумело прийти в норму, а бок перестал ныть, выпускник встал на ноги, подошел к мелкому. Он загнанно взглянул на него, когда Игорь протянул ладонь и улыбнулся, наплевав на боль. Сейчас главное — это помочь Конченкову. Он, наверняка, как всегда думал, что во всем виноват, что брошен всеми, что никому не нужен. Нет же, нужен — нужен Лаврову, протянувшему руку помощи. Неуверенно встав, Стас слегка улыбнулся, глядя с непередаваемой благодарностью, пускай и с искрой вины. Игорь, скривившись, снял с себя пуховик — похуй на себя, нельзя, чтобы Конченков заболел с этой курткой. Он начал было отпираться, однако выпускник просто накинул ее на него, ничего не говоря, взял за руку и повел к себе домой, чтобы… чтобы обработать раны, да. Стас ведь, блядь, дороже золота для него теперь, ей богу. Если раньше Лавров думал, будто Конченкову будет легче без шпалы-одиннадцатиклассника, домогающегося по пьяни, то теперь не мог оторвать мелкого от сердца. Он — его, и больше ничей. Выпускник думал отпустить Стаса в «свободное плавание», считал, мол, так будет лучше для них обоих. Пиздеж. Конченкова теперь уж он точно никуда не отпустит, будет держать рядом с собой, во что бы ему это ни стало. И плевать на Диану, с ней потом разберется. Когда они подходили к дому, Стас увеличил шаг, практически таща за собой Игоря. Было очень странно ловить на себе удивленно-недоумевающие взгляды, однако их прервал подъезд, в который Конченков забежал как можно быстрее. Лавров не стал ничего говорить на это, молча наблюдая за угнетенным десятиклассником. Тот отдал пуховик, вызвал лифт и остановился рядом с одиннадцатиклассником. Что он ему должен сказать? Как должен повести себя сейчас? Сказать, мол, «я за тебя в ответе, мелкий»? Или как-нибудь отругать?.. Нет, точно не отругать, настроение у Стаса и так отвратительное. Он накручивал себя, насупившись, а Игорь же пытался прочесть его эмоции на лице. Вот что с ним делать? Хочется укрыть от всего мира его стеклянным колпаком и оберегать от любых напастей — откуда такие мысли в голове выпускника?  — Прости, что я лишнего спизданул. Я немного еблан, если честно, — голос десятиклассника звучал слишком тихо и виновато. Двери лифта открылись, парни молча зашли в него, не смотря друг на друга. И стоило только створкам закрыться, как Лавров, сморщившись от боли, возникающей при каждом его движении мышц, обнял едва ли не рассыпающегося по крупицам Конченкова. Обнял, положил голову ему на плечо, прижимаясь своей белой рубашкой к его окровавленной куртке, и тихо-тихо сказал, словно их мог кто-то подслушать:  — Ты никогда никому не доставлял проблем, особенно не доставлял мне. Забудь слова этого мудака, Стас. И тело под ним вздрогнуло на секунду, а затем расслабилось. Стас положил руки на пуховик выпускника, вспомнив потом, что они в крови, но Игорь добавил «не убирай», желая, чтобы они просто напросто застряли в этом лифте навсегда, вот так обнимаясь. Это всё слишком странно и сюрреалистично, однако Игоря все устраивало: и объятия, и «драка», и дрожащие ладони на спине, и боль в левой части лица. Манахова уже даже не вспоминалась, ушла на задний план рядом с мелким. Лифт внезапно остановился — их этаж. Пришлось отстраниться от Стаса, но только ради того, чтобы открыть квартиру и уйти вглубь ванной за тазиком с водой и аптечкой. Верхнюю одежду они побросали на диван, а сами уселись на кухне. Игорь смочил полотенце водой и аккуратно приложил его к больному виску, стирая кровь.

***

Игорь обнял его, а Стасу показалось, что его всего ударило током, что он сейчас умрет от остановки сердца или задохнется, потому что вдыхать воздух было страшнее, чем все, что он до этого делал. Лавров так трепетно к нему прижался, так прижал его к себе, немного сгорбившись и опустив голову на его плечо, а Стасу показалось, что это лучшее, что он когда-либо чувствовал. Он по инерции скользнул руками Игорю на спину, сжал пуховик, пачкая его собственной кровью. Хотел было оторвать руки, лишь бы Лаврова не злить, лишь бы не портить его вещи и его жизнь, но тот не разрешил, и Конченков почувствовал себя самым счастливым человеком на всем, сука, свете. Руки дрожали, и хотелось, пожалуй, плакать, а он только прикрыл глаза и еще трепетней сжал Лаврова в своих руках. Все его нутро дрожало, и это дало ему понять, что он окончательно попал. Прыгнул в омут, в который не следовало. Они вошли в квартиру, побросали верхнюю одежду на диван, хотя Стас честно хотел убрать свою совсем грязную куртку куда-нибудь в ванну, чтобы вымыть и не пачкать Игореву мебель. Лавров принес аптечку, а сам смоченным полотенцем начал стирать кровь с виска. Стас чувствовал, что в каждой капельке этой крови виноват он и только он.  — Можно я обработаю, а? Виноват как-никак, — Стас своими длинными пальцами открыл аптечку, нашел перекись, зеленку, пластырь и подошел к Игорю. — Запрокинь голову немного, к свету. Лавров послушно опустил полотенце, а из рассеченной кожи над бровью и на скуле вновь потекла кровь. Конченков осторожно, почти невесомо начал обрабатывать ссадины перекисью, потом зеленкой, слушая, как тихо шипит Лавров. Затем он заклеил каждую ранку пластырем и улыбнулся уголками губ. Игорь смотрел на него так, как никто и никогда не смотрел, от этого замирало сердце, весь мир замирал и отодвигаться от чужого лица совсем уж не хотелось. Игорь попросил его снять толстовку, а Конченков как-то сжался внутри. Не то чтобы он боялся показывать свои раны и синяки, да и не потому что стеснялся Лаврова, но потому что он же себе пообещал, что к Игорю больше не подойдет, а теперь опять у него дома, да еще и раздеваться приходится. Стасу даже на пару секунд показалось, что он просто боялся за свои мысли, за то, что будет происходить в его голове в те минуты, когда чужие руки скользнут по израненной коже. Конченков кивнул, торопливо стащил с себя верхнюю одежду и выпрямился в полный рост, показывая всю «красоту» своего тела. Кожа синела и желтела синяками, кое-где краснела ссадинами, а в нескольких местах даже умудрилась сохранить свой нормальный, до безумия бледный цвет. Стас почувствовал себя как-то глупо, потому что всегда видел себя скорее отвратительным, чем приятным, особенно сейчас, когда он был совсем уж побитым и мерзким. Лавров выдохнул как-то через зубы, а затем приступил к обработке, пока Стас смотрел в сторону, лишь бы не думать о том, что Игорь его касается, что Игорь о нем заботится. Руки на его спине сводили с ума, заставляли почти вздрагивать, трепетать, но он активно старался не выдавать всего своего волнения, граничащего с безумием. У Лаврова красивые руки, как Стас помнил, у него большие ладони с длинными пальцами, руки у него теплые и заботливые, руки у него сводящие с ума, и сейчас Конченков ощущал их на себе: они скользили по его бледной коже, по палитре синяков и ссадин, заставляли кожу покрываться мурашками, а самого Стаса вздрагивать. Грудь и живот он помазал сам. Не из-за того, что не хотел, чтобы Игорь его касался, но потому что было страшно от того, какие мысли эти движения побуждали. Да и лицо Игоря прямо перед его собственным лицом не было хорошим решением, как Стасу казалось. Надо поскорее с этим справиться, а потом уйти, чтобы Игорю проблем не доставлять. Порой Стасу казалось, что он слишком часто меняет свое мнение в сторону Игоря, но Игорь особенный, и относится к нему Конченков тоже по-особенному, хоть так и не следовало делать.  — Я могу простирнуть толстовку, если что, — Стас покачал головой и натянул испачканную вещь на себя. Протянул Игорю мазь.  — Не надо, ты и так из-за меня пострадал, и я не хочу, чтобы ты еще и стирал за мной и всякое такое, — Конченков почувствовал, как пальцы Игоря мазнули по его ладони, когда тот забирал мазь. Ему показалось, что вся ебанная вселенная сужается до этой комнаты и до Игоря напротив него. — Мне, наверное, нужно идти и… Спасибо.

***

Как же этого мелкого жизнь потрепала — это видно в каждом его движении, взгляде, улыбке. Стас насупился, а после произнёс:  — Можно я обработаю, а? Виноват как-никак. Лавров послушно убрал полотенце, наблюдая за тем, как подросток рылся в аптечке. Его одежда была в крови, поза, видимо, доставляла дискомфорт, но Игорь все равно запрокинул голову к свету, как ему и велел Конченков. Было неприятно, когда ему обрабатывали раны, но, в принципе, вполне терпимо. Только когда десятиклассник добрался до брови, он не сдержал шипения. Однако внимательный взгляд карих глаз — они такие большие, господи, Стас, — сглаживал боль. Лавров, наверное, выглядел, как идиот, смотря неотрывно на подростка, что наклеивал пластырь на обработанные раны. И плевать на этих его бывших товарищей, которые отпиздили его, несмотря на то, что они были знакомы очень давно. Плевать на группировку — выпускник давно замечал чрезмерную агрессивность главаря, не понимая ее обоснованность. Плевать на все, потому что рядом Стас, которого необходимо защитить от напастей, отвлечь от ужасной реальности.  — Дай-ка теперь я, — сказал выпускник, усадив мелкого на диван. Он аккуратно обработал губу Конченкова, стёр кровь с лица, стараясь доставить ему как можно меньше дискомфорта. Однако десятиклассника били ещё и в живот, наверное, стоило хотя бы намазать синяки Бадягой, чтобы все зажило быстрее.  — Ты бы не мог снять толстовку? Стас сразу стушевался, начиная отнекиваться. Наверное, он подумал о прошлой ночи, застеснялся — хотя стесняться после вчерашнего немного неуместно.  — Я просто хочу обработать раны, это… Ну, без подтекста, — запнулся Игорь, понимая, как глупо прозвучали его слова. Когда Стас снял толстовку, Игорь едва ли не охнул — вся спина была в синяках, причём не только сегодняшних, судя по палитре «красок». Лавров тяжело выдохнул и принялся аккуратно втирать мазь, начав с лопаток. Синяки сливались акварельными переходами от лилового до противного желтого. Хотелось пораспрашивать про ушибы, но выпускник чувствовал, что Конченков не настроен на разговор об этом. Стало довольно неловко, как только Игорь закончил с поясницей. Нужно, чтобы мелкий повернулся лицом.  — Повернись лицом, — сказал не своим голосом Лавров. — Я…  — Я сам, — буркнул тот, взяв тюбик с дивана.  — Ты уверен?  — Да. Черт, как он не додумался! Конечно, одно дело мазать спину, до куда человек не сможет дотянуться, а другое — грудь и живот. Взгляд метнулся на окровавленную толстовку. Может предложить ее постирать? А если что, выпускник может дать свою.  — Я могу простирнуть толстовку, если что, — «между прочим» произнёс Игорь. — Не надо, ты и так из-за меня пострадал, и я не хочу, чтобы ты еще и стирал за мной и всякое такое, — ответил Стас. Конченков выглядел таким подавленным, что Игорю вновь хотелось прижать его к себе и не отпускать. Лавров взял из рук мазь, мельком пробежавшись кончиками пальцев по ладони подростка. Нет-нет-нет, не нужно отдаляться, они ведь только наладили контакт!  — Мне, наверное, нужно идти и… Спасибо. Выпускник не выдержал опять, опять не смог сдержаться, глядя на десятиклассника напротив него! Он тяжело вздохнул, будто бы перед прыжком в пропасть, и прохрипел:  — Стас. Тот поднял на него потерянный взгляд, словно до сих пор не мог отойти не то от драки, не то от слов главаря. Почему на голову Конченкова столько проблем? Почему он просто не мог принять бескорыстную помощь? Лавров с каким-то трепетом опустил ладони на плечи Стаса, смотря ему прямо в глаза. Он испуган? Игорь не хотел пугать подростка, лишь успокоить. Наклонившись к нему, выпускник легко коснулся губ десятиклассника своими, прижался, не ожидая ничего в ответ, ведь ему должно было быть больно с разбитой губой — в нос ударил запах лекарств. Их первый трезвый поцелуй, между прочим! Одиннадцатиклассник отстранился и уперся лбом в лоб мелкого, чувствуя, как тот почему-то дрожал. Ему нужно отпустить, но он не мог даже взгляда отвести. Гадство.  — Мы им ещё обязательно зад надерем, обещаю, — прошептал Лавров, чувствуя дыхание Стаса на губах.

***

Игорь положил ладони ему на плечи, немного сжал, словно боялся, что Конченков уйдет, приблизился к его лицу. Для Стаса время замедлилось, будто он наблюдал со стороны за тем, как Игорь опускал свою голову, а затем касался его разбитых губ своими. По телу прошла волна тока, какая-то дрожь сковала все тело, и в голове не осталось ни одной мысли, стало пусто и тепло, словно встал на солнце в жаркий день. Первый трезвый поцелуй показался магическим, он весь был пропитан заботой и трепетом, отчего у Конченкова сердце замерло. — Мы им еще обязательно зад надерем, — Стас ловил каждое слово, голова Игоря касалась его, и каждое слово он ощущал на своих губах. — Обещаю. Конченков правда собирался уйти, правда собирался перестать докучать Игорю. Он хотел, но он, черт возьми, не мог, будто ноги прилипли к полу. Осторожно скользнув длинными тонкими пальцами по лицу Лаврова, он взял его в свои руки, встал немного на мыски и поцеловал. Не то чтобы он знал, зачем или как это оправдать, но сейчас ему казалось, что это нужно им обоим. Игорь был осторожен, чертовски осторожен, и это Стаса трогало, восторгало и манило. На душе тепло было от мыслей о том, что Лавров о нем заботится, о том, что боится ранить, причинить боль, о том, что он его, блядь, защищает. Конченков не помнил никого, кто относился бы к нему так же, не помнил, чтобы от кого-нибудь так же сводило все тело, мысли все были обращены только к нему. Конченков не помнил, чтобы чувствовал к кому-нибудь что-то хотя бы немного напоминавшее то, что он чувствовал рядом с Лавровым. И название этим чувствам он просто боялся давать. Игорь держал его в своих руках, поглаживая пальцами, защищая. Стас трепетал в его руках, сжимая пальцами его плечи и боясь пошевелиться, чтобы не испортить чертову магию момента. Одного из самых странных моментов в жизни Конченкова. Но Лавров сам отстранился, посмотрел Стасу в глаза так, что тот почти подавился воздухом и прохрипел:  — Пожалуйста, останься, — у Конченкова приятная боль в груди, мурашки волнами по телу и непрошеная улыбка. Нельзя оставаться, нельзя поддаваться, но так хочется. Стас в каком-то сомнении слегка прикусил губу, даже хотел было отвести взгляд в сторону стыдливо, но не смог. Под взглядом Лаврова он просто плавился, становился таким податливым и открытым, что отказаться уже не получалось. Конченков как-то медленно и неуверенно кивнул. Ему же можно побыть счастливым, да?..

***

Стас неожиданно положил холодные ладони ему на лицо и, поднявшись на цыпочках — это было даже в какой-то степени мило, хотя Игорь не признается в этом самому себе, — и поцеловал его. Сам. Пальцы неосознанно сжали ткань толстовки, притягивая ближе к себе. Лавров просто закрыл глаза, вобрав верхнюю — нетронутую кулаками — губу подростка, аккуратно проходясь языком по ней. Впервые он чувствовал такой странный трепет по отношению к кому-либо — девушка рядом не стояла. Было страшно сломать хрупкого Конченкова, сделать что-то не так, навредить, пускай и неосознанно. Выпускник почувствовал сбитое дыхание десятиклассника и неуверенное покусывание его собственной нижней губы — Стас пытался отвечать на поцелуй, и это отдавалось где-то в груди сердцебиением. Лавров медленно оглаживающими движениями прошелся по груди Конченкова, мягко поглаживая бока большими пальцами. Отстраняться не хотелось от слова «совсем». То, что с ним творил мелкий, не описать словами, как бы выпускник не пытался. Вся его неуверенность и робость трогала, упертость восхищала, а стойкость и вовсе поражала. Он столько всего перетерпел, что Игорь просто удивлялся, как Стас продолжал быть вполне социальным подростком в обществе. Манахова с ее замашками даже близко с ним не стояла, хотя на задворках Игорь пытался себе напомнить, что он вообще-то не гей, и оправдывающих обстоятельств вроде алкоголя сейчас не было. Всё по обоюдному желанию.  — Пожалуйста, останься, — прохрипел Лавров, всё же отстранившись, чтобы взглянуть на Стаса. Стас так засмущался под его взглядом, видно, терялся в сомнениях то ли из-за недоверия, то ли из-за каких-то своих терзаний. Конченков робко кивнул, улыбаясь уголками губ. Господи, нельзя же быть таким…  — Я накормлю тебя до отвала, мелкий, — вырвалось у Лаврова вместе с улыбкой, и он вновь кротко поцеловал подростка в губы, отстраняясь и обнимая его, но не крепко, наверняка, синяки могли дать о себе знать. И он ведь не обманул, нет, накормил. Правда тем, что было в холодильнике и в шкафчиках, а запасов у Игоря, конечно, было немного. В итоге, он сварил десятикласснику макароны и сделал соус. Соус — это самое главное, потому что выпускник даже поднапряг мозги, чтобы вспомнить, как его делала мама, когда Лавров был десятилетним шкетом. Судя по выражению лица, Стас заценил его скудные кулинарные изыски, хотя макароны он, вроде как, не доварил. Они немного порубились в приставку, а потом Конченков начал клевать носом — сказывалась усталость и раны. После душа Игорь вновь заботливо — видела бы его Диана — обработал ссадины на лице десятиклассника. От дальнейшей «помощи» мелкий почему-то отказался. Лавров вдруг увидел замешательство подростка, когда дело дошло до сна.  — А я где буду спать? — спросил он, задумчиво почесав затылок.  — В спальне, — ответил хозяин квартиры, начиная стелить кровать.  — А ты опять на диване что ли? — в голосе послышалась неуверенность и… досада?  — Как захочешь, Стас. Это прозвучал даже более двусмысленно, чем Игорь хотел бы. Конченков слегка покраснел, опустив взгляд в пол, однако выпускник не торопил его. Мало ли, может его это будет смущать — спать вместе всё-таки довольно интимно, да и они не пьяны сейчас.  — Можно… Можно ты будешь спать со мной? Игорь усмехнулся, застилая одеяло. Надо же, решился.  — Хорошо, тогда сходи за второй подушкой в зал, — он старался говорить как можно спокойнее, но задорные нотки всё равно проскользнули в его тоне. Выпускник успел быстро переодеться, чтобы не смущать гостя больше. Поставив телефон на зарядку, он мельком взглянул на Стаса, которому он успел дать сменную одежду — всю ту же. По-настоящему стало неловко, когда они оба лежали в кровати на разных концах. Дабы не было недоразумений и прочего, Лавров заранее подготовил два одеяла. Ну мало ли, да? Конченков всё ещё смущался, глядя на Игоря, но тому это было даже… в радость. Да, ему определенно нравилось видеть румянец на бледных скулах, пускай сейчас на лице были пластыри от ран.  — Спокойной ночи, Стас. Они ещё всем покажут, обязательно покажут, чего стоят.