whales

Нейтану никогда не было к кому пойти, если ему становилось по-настоящему плохо. Даже Вик оставалась где-то в стороне, когда на его душе начинали скрести кошки своими бритвенно острыми когтями, что уж говорить об остальных членах "Циклона". Он мог накидаться своей заначкой, припасённой с последнего налёта на трейлер Фрэнка, мог напиться так, чтобы с кровати не встать, не доплестись до душевых, в надежде хоть как-то облегчить страдания ошалевшего организма, забыться, но эта вакцина помогала только на короткое время. Он мог лежать на кровати, смотря в чёрный-чёрный потолок комнаты, бездумно смотреть на сменяющиеся слайды прожектора. Щёлкать камерой разгромленные тумбочки и до посинения обрабатывать их в фотошопе, но это никогда не помогало ему не думать о том, в какое же дерьмо он влип, став "ассистентом" Джефферсона. Ему постоянно хотелось не то перегрызть глотку профессору фотографии, не то пристрелить собственного отца. И вытеснить из головы образ Рейчел, внезапно крупно задрожавшей и, выплюнувшей желчь на мешки мусора свалки, скончавшейся на месте от передоза. И ничто, никто не помогал забить на проблемы. Жалеть себя как-то само собой вошло в привычку. Таблетки порой притупляли чувство собственной никчёмности. А, вопреки его положению в обществе, Нейтан понимал, что по сути он был никем. Своими попытками показать свою значимость, он только ополчил против себя большую часть города, но любви — любви, которой в детстве отец попросту не додал — не дождался ни от семьи, ни, тем более, от чужих ему людей. Доктор Джейкоби часто говорил, что все его проблемы с психикой тянутся из детства, когда "папочка" погрузился в свою жизнь богатого подонка, начисто забыв о том, что ему нужно оставаться любящим родителем для своего сына. Не зря Кристин свалила куда подальше из Аркадии, как только представилась возможность. Иногда так хотелось повторить её подвиг и, отсалютовав средним пальцем на прощание всем и каждому в этом сраном городке, свалить в закат, подобно Хаусу — стыдно признаться, но даже Прескотт порой смотрел сериалы, а тут тебе и кровь, и кишки, и мозги — только связываний для полного счастья не хватает. Но своего Уилсона у Нейтана не было, а один он со своим-то характером, со своими заскоками и сдвигами вряд ли бы выжил в чужом мире. Вне Аркадии особо связями не похвалишься — только в рожу плюнут, расплывутся в издевательской усмешке. Да и вряд ли "папочка" будет поддерживать его — привыкшего к роскоши — финансово на расстоянии. И защищать, по возможности, от проблем. Скорее заебёт: "Ты — позор Прескоттов". Нейтан и сам это понимал. Зато Нейтану всегда нравились вечеринки. Да, его заёбывало окружение. Да, бесили задания Джефферсона, когда вместо того, чтобы отдыхать, приходилось проделывать непосильную для простого студента — для ребёнка, по сути, — работу. Но если его никто не трогал — Нейт старался запихнуть в себя как можно больше увеселительных и забыться на какое-то время. В одиночку он частенько ловил бэдтрипы, ненавидел себя ещё больше, но во время тусовок его неизменно кто-нибудь вытаскивал из толпы и личного одиночества, тормошил, заставлял жить и помнить, что нужно вести себя так, чтобы никто и думать не смел, будто бы его хоть что-то может вывести из строя. Чуть съедет корона — и престол займёт чья-то ёбаная задница. Расслабляться нельзя, поддаваться самокопанию на глазах других учеников — тем более. Но чёрная комната всегда погружала его в такие же чёрные мысли. Он не сомневался, что в какой-то момент его поймают: Нейтан никогда не умел быть максимально осторожным, и это частенько выходило ему боком. Даже эта девчонка — Прайс — как-то недобро порой глядела на него, шлёпая на стены десятки листовок с лицом Эмбер. Всегда нервирующим и давящим на и без того параноидально настроенный ко всему мозг. Нейтан повернулся на бок, подтянув колени к груди и закрыв глаза. Мысли, мысли, мысли — их всегда было слишком много. Они разрывали черепную коробку, грозились вырваться наружу и взорвать к чертям своей мощью всю академию. Временами невольно Нейт выпускал пар, после чего оказывался в кабинете директора, а потом — получал гневный мейл от отца. Вот и сейчас ему нестерпимо хотелось прикрикнуть на кого-нибудь, ударить кулаком в стену или шарахнуть монитором об угол стола, но вместо этого он старался глубоко дышать и двигаться как можно меньше. Думать как можно меньше. Получалось так себе, поэтому он потянулся к проигрывателю, выдернув из него наушники и включив диск. Тут же по комнате разлилось пение китов. Киты — единственные существа на Земле, которыми Прескотт искренне восхищался. Они были вольны делать, что им вздумается. Плыть куда угодно, петь что угодно. Выбрасываться на берег, когда всё становится по-настоящему плохо. Берегом Нейтана была блестящая сталь пистолета, услужливо лежащего под кроватью — недавнее приобретение, не показанное даже Джефферсону. А тот требовал, чтобы Прескотт делился с ним буквально каждым своим шагом, особенно, когда Эмбер "бесследно пропала". Ползунок громкости пополз вверх. Вымести мысли из головы. Забить на всё. Забыться. Нейтан потряс головой, пытаясь хотя бы физически прогнать навязчивые образы Эмбер, Джефферсона, отца, да и половины города, включая постоянно вертящихся рядом копов и Фрэнка Бауэрса с его ебанутой шавкой в частности. Ни хрена. Громкость увеличилась ещё на пару делений, заполнив всё пространство воплями млекопитающих и мелодией "релакса" на фоне. Обычно это хоть как-то помогало. Прескотт зажмурился, когда на лбу выступила испарина. А вдруг его до конца жизни будет преследовать страх быть найденным? Он преступник, он, блять, ебучий мудак, который сначала делает, а уже потом думает. Ведь мог же рассчитать, сколько стоит ввести наркотика в податливое девичье тело. Но нет, трясущимися руками он набирал жидкость в шприц и вводил в выступающую на сгибе локтя вену. Каким же он был идиотом. Мелодия стала заметно громче, вбиваясь в уши маленькими молоточками. Нейтан сжал челюсть, когда в стену со стороны соседней комнаты кто-то настойчиво постучал, требуя вырубить запись. Пусть на хуй идёт, Нейтану нужно успокоиться. "Избавься от тела!" — отчётливо прозвучал в голове голос Джефферсона, заставив Нейтана вскочить на ноги и широкими шагами пройтись по комнате. Дрожащие пальцы снова зацепились за ручку громкости, сдвинув её на максимум. От невообразимо громового шума, переставшего складываться во внятное китовое пение, Прескотта затошнило. Или всё дело в опять прорвавших его спокойствие мыслях? Сколько можно! Нейтан, сосчитай до трёх. Раз. Два... — Три, — кулак смачно врезался в стену в тот же момент, когда дверь в комнату открылась, залив тусклым светом коридора привычную темноту. Прескотт резко развернулся, злобно гаркнув. — Что надо? И тут же удивлённо опустил руку, изменившись в лице. Плечи опустились, и он щёлкнул по выключателю проигрывателя, погрузив общежитие в звенящую тишину. На пороге комнаты стоял Уоррен, растерянно оглядывающий Прескотта с головы до ног. Наконец, он моргнул, словно в чём-то убедившись, и осторожно спросил. — Ты в порядке? Нейтан опасливо кивнул, из-за чего движение вышло нервозным и смазанным. Глупо было поддаваться страху, медленно покидающего сейчас грудную клетку и давшему наконец-то спокойно вдохнуть Прескотту спёртый воздух спальни. — Точно? Посидеть с тобой? Нейтан задумался всего лишь на долю секунды. — Да. Хорошо. Давай, — ответил рвано, коротко, обрывками. Уоррен впервые зашёл к нему в комнату, с интересом оглянувшись по сторонам, но никак не прокомментировал мрачное содержание сто одиннадцатой. Плакаты со связанными девчонками, тусклый прожектор, тёмные обои и такие же простыни на постели — всё, казалось, осталось без внимания, за что Нейтан был только благодарен. Даже фотография с мёртвой птицей, валяющаяся у самой двери, кажется, не вызвала никакого интереса, пусть Уоррен и скользнул по ней взглядом, задержавшимся лишь на долю секунды. Уоррен первым опустился на кровать, потянув за собой Нейтана. Ни слова. Он не сказал больше ни слова. Только сжал пальцы Нейта в своих, почему-то уставившись на них, будто какое чудо увидев. И всё в полнейшей тишине с далёким эхом пения китов, продолжавшим звучать в ушах без проигрывателя. Нейтан никогда не чувствовал себя так спокойно, как в этот момент.