whales

Ему хочется разорвать реальность на маленькие клочки. Чтобы пустить по воздуху, чтобы рассыпать по всему миру без возможности собрать заново. Обычно Нейтан сам по себе: ни в ком не нуждающийся, разрушающий себя как изнутри, так и снаружи. Физически, морально и всеми силами, которые только берутся в изъеденном белыми порошками и горчащими напитками теле. Он привык, что никому нельзя доверять, что все вокруг враги. Расскажи — сдадут копам. Или растерзают сами, подобно зверям. Удивительно, как их мир напоминает собой клетку с хищными зверями, борющимися за право выжить. Взять хотя бы Вик: издевается над всеми, опускает ниже уровня земли. А всё почему? Потому что хочет достигнуть вершин фотографии и доказать родителям, какая она талантливая, сколько в ней скрытого потенциала к тому, чтобы стать великим фотографом и превзойти эту горстку студентов, умеющих щёлкать камерой, но не строить композиции. Чтобы доказать себе, будто она лучше остальных. И Нейтан такой же: что-то доказывающий отцу, строящий из себя центр Вселенной. Ему бы хоть одно доброе слово от Шона Прескотта, но обычно в его сторону сыпятся только упрёки. Как из Рога Изобилия. Ну чем он заслужил такое отношение? Нейтана раздражает, что теперь ему нестерпимо хочется рассказать всё. Как к нему относится отец, как на самом деле о нём отзываются преподаватели, что с ним творит Джефферсон. Что на совести Нейта смерть Рейчел Эмбер и ещё несколько пропавших девушек. Ему хочется выболтать всё. И не абы кому: отцу, психотерапевту или Виктории на худой конец. В какой момент что-то пошло не так? В какой момент он начал доверять Уоррену настолько, чтобы именно он вызывал такое с трудом контролируемое желание? Однажды Прескотт подкарауливает Уоррена на газоне перед входом в академию и незаметно фотографирует. Ретуширует, накладывает текстуры, а стоящей рядом с Грэхэмом Колфилд пририсовывает белые выцарапанные кресты вместо глаз, да торчащие из черепа рога. Девчонка раздражает не меньше ощущения, будто Уоррену можно рассказать свои самые сокровенные секреты, не боясь, что его осудят или бросят справляться с бедами в одиночку, снова оставив наедине с проблемами. Фотографию распечатывать он боится, но хранит на рабочем столе компьютера, зная, что никто в него не залезет. Уж точно не Уоррен. Зато садясь за разбор почты или — ну совсем редко — уроки, он раскрывает снимок на весь экран и подолгу задумчиво взглядывается в заинтересованное разговором лицо Грэхэма. Неужели с этой Колфилд может быть так интересно? Всех людей Нейтан относит к разряду лютых врагов. Никому нельзя доверять, ни с кем нельзя сближаться и, тем более, никто не имеет права видеть в нём обычного напуганного студента. Нет, он Прескотт, которому пятки обязан целовать каждый житель этого грёбанного городка. Вот только он по-настоящему боится, что возмездие всё-таки придёт. Что-то пойдёт не так, и его повяжут к чертям, обвинив в убийстве. Наверняка, по наводке доктора Джейкоби, его не посадят в тюрьму — всего лишь упекут в психушку, гнить с другими буйными. Но он-то хочет гулять на воле! Выйти из этого блядского дерьма целым и невредимым, прекратить внеклассное общение с учителем, начисто стереть из памяти все эти обсуждения "невинности и непорочности" в фотографии. Он просто хочет жить. Дышать полной грудью. Как остальные. Как Уоррен. Нейтану нравится, что от Уоррена веет самой обычной, самой заурядной жизнью, в которой нет места маньякам-фотографам, наркотикам, семейным разборкам. Ему нравится хотя бы в редкие совместные вечера чувствовать себя таким же или хотя бы каплю приближённым к образу жизни гика. Люди воспринимаются врагами, пока на вечеринке Нейтан — сам не понимает, какого чёрта так получилось, — не цепляется за Уоррена и не оказывается в его комнате. И тогда неожиданно получается поверить, что не все желают зла. Что есть хотя бы одна душа, в которой не гниёт ненависть к младшему Прескотту. И Нейту так не хочется терять это ощущение безопасности, которого он не чувствовал с самого детства до сего момента, что он боится однажды проснуться и обнаружить себя всё ещё незнакомым так близко с Уорреном. Вряд ли он повторит в таком случае тот первый разговор. Общение кажется опасным: перестань себя контролировать, и обязательно скажешь что-нибудь не то. И только Уоррен становится тем, кто доказывает, что не все вокруг сволочи, ненавидящие Нейта. Их посиделки действительно становятся — вредной? — привычкой, от которой отказаться сложнее, чем от курения. Нейтану определённо нравится чувствовать, как к собственному плечу жмётся чужое. Тёплое даже сквозь четыре слоя ткани между ними. Нравится распивать непрямым поцелуем одну бутылку на двоих. Нравится делить диван захламлённой комнаты и тысячу разных тем. Ему кажется, будто между ними нет ничего общего, но вопреки убеждению они всегда находят, что сказать друг другу. Удержаться от того, чтобы рассказать обо всём, что гложет изнутри, становится всё сложнее, но Нейтан одёргивает себя, даже напиваясь до невозможности стоять на ногах и случайного сна в чужой комнате. И всё-таки... всё-таки Уоррен становится единственным человеком, кроме далёкой призрачной сестры, кому не наплевать на Нейта. — Я тебя не понимаю, — не выдерживает Нейтан, закуривая косяк в чужой комнате, заполняя ту сладковатым ядовитым дымом. — В чём? — Да во всём. Почему до сих пор не прогнал, почему не ненавидишь меня, как остальные. Почему сидишь вот так просто рядом, хотя знаешь, что я, блять, далеко не самый святой человек в Блэквелле, — Нейтан выдыхает сизый дымок в потолок и стремительно опускает кулак себе на колено, тут же отозвавшееся тупой нарастающей болью. — Не понимаю. — Не понимай. Зачем париться попусту? — пожимает Уоррен плечами. — Мне просто нравится твоя компания. Нравишься ты. Последнюю фразу он добавляет чуть тише, будто сам не уверенный в том, можно ли подобное вообще говорить. Нейтан же косит взгляд в его сторону. Трудно поверить, что можешь кому-то понравиться, учитывая общее отношение к себе. — А ты? Что насчёт тебя? — Уоррен ёжится под чужим взглядом, но с вызовом смотрит в ответ. — Почему продолжаешь приходить? Дело ведь не только в том, что я тебя не гоню. — Не только. Здесь... хорошо. С тобой хорошо. Нейтан не говорит этого вслух, не привыкнув выражать свои мысли настолько явно. С отцом всегда приходится умалчивать, и он привыкает, что всё нужно хранить в себе: ненависть, злобу, даже симпатию. Последняя постоянно вертится на языке, но сколько Нейт не силится произнести что-то такое до боли простое, но не может заставить себя. И ему в сотый раз кажется, будто только Уоррен может без слов понять всё, что виснет в воздухе, но в конце концов так и не обращается в слова. Потому что он поворачивается к Нейту корпусом, свешивая одну ногу с дивана и довольно заключает. — Даже если ты никогда не скажешь, что я тебе не безразличен, я всё равно это вижу, — он придвигается ближе. — Ты только говори, если что-то не так, и я сразу перестану. Нейтан неуверенно кивает прежде, чем Уоррен полностью сокращает расстояние и целует. В этот момент Нейт может думать только о том, что вряд ли Грэхэму удастся когда-то дождаться от него просьбы остановиться, потому что у него ни разу не получается сделать того, что Нейтану бы не понравилось. И целуется Уоррен до смешного по-детски, учитывая обстоятельства, при которых они вообще начали эти вечерние встречи, чем закончилось знакомство. — Только попробуй потом сказать, что это ничего не значит, — Уоррен отодвигается слишком неожиданно, чтобы тут же сообразить, что он имеет ввиду, но Нейтан цепляется за его кофту, заставляя снова нависнуть над собой. — Заткнись, окей? — просит он, надеясь, что это сойдёт за ответ. Но всё же шепчет. — Не скажу. Потому что для него это значит слишком многое.